Молчать об этом я был обязан. Но молчать и не пытаться повернуть — разные вещи. Прямо сказать «не торопитесь, добром это не кончится» я не мог: за такое не на батарею ставят, а под надзор. Оставалось готовить ту малость, что завтра будет моя.

Я выпросил у Рощина старые планшеты здешних проходов и по вечерам, при огарке, затверживал их. Листы были вытерты на сгибах, промер к промеру вписан чужой аккуратной рукой. Створы, банки, глубины. Узкое горло, в которое флоту придётся вытягиваться по одному. Прикидывал, где ночью ложится тень, где бьёт лунная дорожка, откуда выскочит японский дозор. Водил пальцем по бумаге, пока линии не пошли сами. Воск капал на планшет; я соскабливал его ногтем и вёл глазом дальше, от створа к створу. К полуночи глаза резало, а створы всё стояли в темноте передо мной — светлыми чертами.

Отодвинуть прорыв я был не властен и выправить его не мог. Одного хотел: если уж пойдём — то с Макаровым на мостике и не раньше, чем флот будет по-настоящему готов. А покуда — провести хотя бы свой миноносец через это горло с открытыми глазами. И выкупить несколько чужих жизней, раз уж не дано выкупить всех.

Кончилось тем, что Макаров взял верх — на время.

Пушки остались на фортах: не все, но те, что держали ключевые участки, и моя батарея среди них. Людей мне оставили — не командой, а прикомандированными, как я и просил у Кондратенко. На бумаге флот приказ исполнил; на горе всё стояло, как стояло. Лобов, услыхав, сплюнул уже веселее.

* * *

В гавань я спустился ещё засветло — повидать своих и «Сторожевого», к которому с лета зарёкся было ходить. У угольного мола, под боком у «Новика», ошвартовывался чужой пароход: высокий ржавый борт, на трубе наспех закрашенная чужая марка; по палубе ходила с фонарями наша призовая команда. Ночью крейсера сняли его с линии на Дальний — вёз уголь и рис армии Ноги; второй, сказывали, выбросился на камни сам, не дожидаясь досмотра. У мола молча стояли мастеровые и глядели, как на диковину.

У сходни я столкнулся с Огарёвым — он ходил той ночью в завесе при крейсерах — «Смелый» первым из отряда вернули под пары — и был доволен по-хозяйски, как кот при полной миске.

— Видал? — Он повёл подбородком на пароход. — Ноги нынче без риса сидит. Море, брат, по ночам опять наше. По кусочку.

Вечером Макаров вызвал меня к себе — не на разнос, а, как оказалось, проститься наперёд. В каюте пахло крепким чаем и остывшим табаком; на столе горела лампа под зелёным колпаком.

— Слыхал, ты к Кондратенко в пехоту просишься, — сказал он, и в глазах его мелькнуло что-то вроде усмешки. — Моряк на горе. Ну-ну.