Огарёв, услышав формулу, крякнул:
— Это как же понимать? Писал ты — а вышло «мы, соавторы»?
— Так и понимать, Пётр Ильич. Зато у соавторов не спрашивают, откуда они знали. Коллективный ум — он вроде артельного котла: что туда попало, того не сыщешь.
Котёл, впрочем, распорядился по-своему: назавтра на катере Крутиков распекал молодого минёра, тыча пальцем в обтёрханный переплёт, — «в марининской книжке как писано? то-то же», — и никакая комиссия была ему не указ. Поправлять я не стал.
Со Ставровым мы столкнулись на крыльце флигеля — он выходил, я входил забирать копии. Он остановился. Постоял. И сказал — без яда, что было непривычнее всякого яда:
— Я говорил вам когда-то, что партий не играю. Помните? — Он смотрел мимо меня, на серую улицу. — Выяснилось: играют мной. Два года моё усердие возило чужую воду. — Он перевёл взгляд на меня, и в глазах его стояло незнакомое. Пересчёт. Так смотрят на человека, которому два года давали неверную цену. — Вы дурно кончите, Андрей Николаевич. Люди, которые всё считают, дурно кончают. Но кончите вы не от моей руки: мою руку, как выяснилось, дёргали за нитку. Прощайте. Комиссии более нет.
Он спустился с крыльца прямой, как всегда, и пошёл через двор. У ворот приостановился, словно что-то вспомнив, — и не обернулся.
Вечером я сделал последнее, что причиталось по формуле. Взял своё наставление о тралении — то, первое, летнее, с которого всё началось, — открыл на титульном листе и над словами «составил лейтенант Маринин» провёл чернилами ровную черту. Сверху написал, как велено: «Труд чинов штаба и отряда».
Подпись сохла долго. Я сидел и смотрел, как она сохнет. Потом закрыл переплёт и поставил на полку, между лоцией и сигнальной книгой. Корешку было всё равно, что стоит на титуле.
Тралы выйдут завтра в четыре, с ними — караван, и ни тралам, ни каравану нет никакого дела до титульного листа.
Глава 29 Пробка
Тралы вышли в четыре, и впервые за зиму японец не знал об этом заранее.
Разницу я почувствовал на третий день, как чувствуют перемену ветра — кожей. Мины стояли не там. Свежая банка нашлась у Лунвантаня, где мы не ходили с осени; вторая — на плёсе, который тралящий караван бросил ещё с первых морозов. Кто-то по ту сторону залива продолжал работать — аккуратно, помногу, в те же тёмные часы, — но теперь его аккуратность падала в пустую воду. Его карта умерла вместе с перепиской менялы, и по этой мёртвой карте он выкладывал живые мины.
Одну такую банку Крутиков поднимал при мне и, отжав тали, долго разглядывал сырой корпус — как разглядывают письмо, писанное знакомой рукой, но с чужих слов. Свежая краска, свежая смазка, чистая заделка сальников: человек за заливом работал, как работал всегда. Только место было глупое — плёс, где с первых морозов не ходил даже рыбак.