Приказ по эскадре ушёл в сумерках, короткий: парам быть развёденными к полуночи; миноносцам — по местам ночной диспозиции; батареям — по расписанию военного времени. Отряду моему места в этой диспозиции не досталось на бумаге — оно было договорено без бумаги, в две минуты, у трапа: прореха. Наша прореха, наполовину выбранная, с последними двумя полями мешка, — теперь её честность предстояло доигрывать нам самим, своими бортами.
Крутиков напросился на последнее слово перед выходом. Оставшиеся два поля он за ночь перевязал по-своему: сдвоил банки на кромках, а середину — самую читаемую, самую соблазнительную воду — оставил чистой нарочно. «Пущай думают, что и тут выбрали. Мина, вашбродь, она как правда: работает, только пока в неё не верят». Рапортов о мешке не существовало.
Отряд снимался в темноте, без огней и без гудков. На «Смелом» подняли и тут же убрали фонарь — Огарёв доложился готовностью, единственным жёлтым морганием, как перемигиваются в толпе свои. Впереди была ночь, которую мы сами назначили.
Перед выходом я спустился в каюту — за перчатками. На столе ждали два письма, написанных ещё в воскресенье и не отправленных: матери в Кронштадт и сестре. Я надписал на обоих «после» и прижал чернильницей: почта в крепости всё равно стояла, а слово «после» той весной означало у всех одно и то же. Ящик стола был приоткрыт; свёрток с кольцами лежал поверх бумаг. Я подержал его на ладони и положил обратно.
В бой берут только казённое.
Глава 33 Генеральная ночь
Зелёный огонь мигнул в темноте дважды — и погас.
Чужой. В нашей сигнальной книге такого рисунка не значилось: два зелёных, короткая пауза, зелёный. Где-то мористее ему ответили тем же, потом третий раз, дальше и левее, — ночь перекликалась на своём языке, строила невидимый строй, и по разносу огней я читал ширину этого строя. Широко шли. С размахом.
Вниз, в машину, ушло предупреждение — голосом, по трубе: скоро. В ответ по той же трубе поднялось глухое, довольное шевеление. Ждали. Вся лодка ждала четвёртые сутки, и ожидание к этой ночи выстоялось, как тесто, — до готовности.
Отряд лежал в дрейфе под самым берегом, в чернильной тени сопок, там, где нас не взял бы и дневной бинокль. «Смелый» угадывался в двух кабельтовых левее — не силуэтом: чёрным на чёрном. Четвёртые сутки мы выходили сюда затемно и становились на это место — стеречь собственное враньё. Сегодня враньё позвали.
Я запретил всякий огонь ещё с вечера. Мы молчали — котлами, светом, голосом. На мостике слышно было, как внизу, в темноте, сопит у аппарата минёр и как где-то в железе тикает, остывая, недавно смазанный механизм. Курить хотелось до звона в ушах.