Дотянуться я не успевал — между нами лежала свалка.

Дотянулся берег.

Над горлом лопнул осветительный снаряд: мертвенный, белый, качающийся на парашютике свет. Вода стала оловянной. Три высоких борта остались на ней, как на ладони. Батарея Рощина открыла огонь через наши головы — по дальним, пристрелянным с осени секторам. Залп. Вилка. Накрытие. Он бил, как бьют по выученному наизусть. Головному снесло мостик третьим залпом. Второй, гружённый минами по горловины, взлетел — и на полминуты над рейдом стало светло, как от молнии. Третий выбросился на камни у Тигрового — до прохода ему оставалось два кабельтова.

Этот пожар — жирный, нефтяной, с треском рвущихся в огне мин — остался единственным светом ночи. По нему мы и работали дальше. В его рыжем дрожащем свете свалка кончилась сама собой: уцелевшие истребители уходили на зюйд, унося своих. Мы их не провожали. У нас были дела ближе.

В этом же свете нас едва не убили свои.

Дежурная канонерка у прохода, увидев на фоне пожара силуэт «Смелого» — избитого, с чужим креном, — приняла его за противника и дала пристрелочный. Недолёт лёг у Огарёва под бортом. Я успел: два белых, красный — наш опознавательный этой ночи — взлетели с мостика раньше второго залпа, и берег осёкся. В такую ночь по сигнальной книге живут все — и все на один залп от ошибки.

«Разящему» не повезло раньше и хуже.

В самой гуще свалки он сцепился бортами с японцем, отбился, отвалил — и взял торпеду с чьего-то умирающего аппарата. В корму. Дурную, шальную, уже ничью. Тонул он четверть часа, на ровном киле, отработав до конца: пока держались машины, его комендоры вели огонь, и последний выстрел с него дали, когда вода уже шла по палубе. Команду сняли мы и «Смелый» — под огнём, борт к борту, принимая людей через леера, как принимают мешки с мукой, без церемоний, наперегонки с водой. Восьмерых не досчитались. Мичман сошёл последним, с сигнальной книгой за пазухой, мокрый до нитки. Он вырвал из книги листок и подал мне — восемь фамилий, писанных ещё до боя простым карандашом, теперь расплывшихся от воды до полусмысла, — и, не дожидаясь ответа, молча встал на «Сторожевом» к дальномеру: его боевой пост утонул, он нашёл себе новый.

* * *

В третьем часу с Золотой горы замигал большой прожектор — не лучом по воде, а в небо, короткими проблесками по облакам: эскадре — выход. Приказ, которого крепость ждала полгода, уложился в четыре слова: «Эскадре выйти до рассвета».

И следом, отдельной строкой, адресом на весь рейд: «Миноносцам Маринина — головными. Эскадре следовать их движениям».