«Чужих нет. Следы старые. Сидим».
Глава 28 Соавторы
К явке я готовился, как готовятся к ночному бою: по карте, по часам и без иллюзий.
Саму явку, назначенную было на третье января, комиссия дважды отлагала без объяснения причин. Я получил лишний месяц на подготовку — и не задумался вовремя, на что этот месяц понадобился им.
Карта у меня была бумажная — в прямом смысле. Три вечера я сводил на один лист все даты этой зимы: когда какая бумага родилась, куда пошла, через чьи руки, и что после этого случалось на воде. Выходила таблица о двух столбцах. Левый — жизнь моих бумаг: опись прибывшего, ведомость расхода, запрос комиссии, ответ на запрос. Правый — жизнь японских мин и японских глаз: первая запись наблюдателя, первая закладка, вторая. Столбцы липли друг к другу, как мокрые листы. Всякий раз, как моя бумага проходила через одни и те же руки, правый столбец через два-три дня отвечал.
Через какие руки — о том таблица молчала. Бумаги комиссии проходили через многие. Но сам рисунок был красноречивей имени: штаб флота, интендантство, корабли отпадали один за другим, и оставалось единственное учреждение, через которое эти листы проходили все, — то самое, которое расследовало меня.
Огарёв повертел лист и так и этак, поглядел зачем-то на оборот:
— У норы, выходит, кот сидит, а мышь-то у него за спиной ходит. — Он вернул лист. — Ты им это в лицо понесёшь?
— В лицо. Другого случая собрать их всех за одним столом у меня не будет.
Резолюции Макарова — «Делайте. Доложить стрельбой» и вторая, свежая, о коридоре — лежали у меня в папке заверенными копиями. Щит из двух листов. Не бог весть какая броня, но и я шёл не обороняться.
Оставалась книжица. Главный мой козырь лежал в несгораемом шкафу у командующего, и командующий сказал о нём ясно: в комиссию не давать. Совсем. Накануне явки я испросил десять минут. Макаров принял меня между двумя докладами: на столе горела лампа под зелёным колпаком, стыл недопитый чай, а книжица в клеёнке уже лежала у чернильницы — он достал её до моего прихода и, пока мы говорили, держал на ней ладонь.
— Помню, что говорил, — Макаров не дал мне договорить. — И повторю. Пущу её по рукам комиссии — к вечеру о посте на сопке будет знать весь Артур, а через неделю и те, кто этот пост ставил. Они сменят манеру, и Черных будет год искать новую. Улики я вам не дам.
— Улика мне не нужна, ваше превосходительство. Нужно право на одну фразу: первая запись наблюдателя сделана за сутки до первого рейса. Без книжицы. Без поста. Дата — и всё.
Макаров с полминуты смотрел на меня из-под тяжёлых век, и я почти слышал, как он взвешивает то же, что взвешивал я три вечера: цену фразы против цены молчания.