И первый караван — тот, декабрьский, с погибшей джонкой — стоял в этих столбцах весь, от выхода до приёмки.

Они видели нас с первого рейса. Видели — и не тронули. Мины легли позже, после второго выхода, когда рисунок движения устоялся. Японец не хватал первое, что увидел; он ждал, пока привычка натопчет тропу, и бил по привычке. Я узнавал руку: так работал я сам.

Вопрос «почему не тронули сразу» имел и второе дно, о котором я старался думать сухо, по-канцелярски: если пост вёл записи с декабря, то записи эти уходили к кому-то. Сколько постов? Что ещё в их столбцах? Наши дозоры? Выходы канонерок?

Ершова я навестил в госпитале на третий день — с представлением на Знак отличия в кармане и с кульком сахару от кают-компании. Он лежал распухший, обмороженный по кистям и лицу, но живой и уже скандалил, что его держат. Представление выслушал равнодушно, кулёк принял с интересом. Пальцы ему обещали сохранить все, кроме одного.

— За палец не серчайте, ваше благородие, — сказал он мне сипло. — Пилить — девяти за глаза.

Вера Алексеевна проводила меня до дверей. У порога сказала — не понижая голоса, по-рабочему:

— Из вашего свёртка вчера взяли первое. Бинты и половину склянки. — Она помолчала. — Уговор в силе. Но я предпочла бы вернуть его вам полным, лейтенант.

— Я тоже, Вера Алексеевна. Я тоже.

— И вот ещё. — Она посмотрела мимо меня, в палату, где Ершов ворочался под тремя одеялами. — Он ночью бредил. Считал что-то — до двадцати двух, и снова, и снова. Что такое двадцать два, я не спрашиваю. Я спрашиваю: у вас все люди так считают во сне?

Ответа она не ждала — ушла к своим койкам.

К Макарову я пошёл с книжицей в клеёнке и положил её на карту, как месяц назад — обрывок линя.

— Море я вычищу, — сказал я. — Тралы работают, колена запасные есть. Но воевать теперь придётся и за берег: покуда на сопках лежат чужие глаза, всякая моя тишина — бумажная. Прошу охотничью команду. Два десятка, из матросов-охотников да сибирских запасных, под мою руку. Сопки над бухтами надо сделать нашими — не флажком, а ногами.

Макаров листал книжицу долго, дольше, чем требовали столбцы.

— Берег, лейтенант, не ваша епархия, — сказал он наконец. — Была не ваша. — Он закрыл клеёнку и придвинул мне через стол. — Берите охотников. И вот что: этого — он кивнул на книжицу — в комиссию не давать. Совсем.

Охотники встали на сопки той же неделей: три поста, две смены, скрытые лёжки на гребнях — теперь уже наши. Командовал ими унтер из сибирских промысловиков по фамилии Черных. Первое его донесение пришло через двое суток и было коротким, как зарубка: