Глава 30 Мукденское эхо
Газеты из Чифу пахли рыбой и трюмом.
Их возили джонки — вперемешку с мукой, хиной и патронами к охотничьим ружьям, — и в штабе крепости английские и китайские листки двухнедельной давности зачитывали до дыр, до бахромы на сгибах. В двадцатых числах февраля вся эта бахрома говорила об одном. На севере, у Мукдена, сошлись армии — такие, каких эта война ещё не видела. Триста тысяч у Куропаткина, без малого двести у Оямы — цифры называл штабной переводчик, водя пальцем по колонке «Норт Чайна Дейли ньюс», и голос у него на этих цифрах становился тонким, как у человека, читающего чужую телеграмму о собственном доме.
Крепость слушала север так, как слушают за стеной чужую тяжёлую работу. В экипажах спорили до хрипоты; на Пушкинской у витрины с картой Маньчжурии толпились с утра; отец Анатолий служил молебны о даровании победы христолюбивому воинству, и на молебнах теперь стояли тесно. Там, на севере, решалась и наша осада. Самым честным барометром, как всегда, оказался базар: китайские торговцы, у которых свой телеграф и свои сроки, в первую мукденскую неделю подняли цену на всё разом — а к концу второй, никого не спросясь, опустили обратно. Крепость выучилась читать эти котировки лучше газет: раз куры подешевели — значит, торговый Китай в наше поражение больше не верит.
Своя биржа работала и в экипажах: боцман со «Сторожевого» побился с машинным кондуктором об заклад на месячное жалованье, что «Куропаткин погонит их до самой Кореи», — со ссылкой на кума из порта, которому лучше знать. Я не мешал. Крепости, сидящей в осаде вторую зиму, кум из порта был нужнее точных сводок. Продержится Куропаткин — Ноги так и просидит под нашими фортами со своей армией, никому больше не нужный. Не продержится — вся японская сила, что вязнет сейчас в маньчжурской глине, развернётся, и часть её придёт сюда, докапывать.
В моих книгах Мукден был. Я помнил его так, как помнят дурной сон: охват правого фланга армией Ноги — той самой, что в моём несбывшемся мире освободилась после падения крепости; мешок, едва не захлопнувшийся за спиной у Куропаткина; отход, растянувшийся в полубегство. Помнил — и оборвал себя. Здесь Ноги стоял не на фланге у Куропаткина. Здесь Ноги стоял за холмами, в семи верстах от моего рейда, и его сапёры рыли землю к нашим фортам, а не к мукденским. Охват, которым кончались мои книги, мы держали тут — всей крепостью, всей эскадрой, всей зимой. Дальше моих страниц начинались белые листы, и заполнял их теперь не я один.
О Того газеты молчали. Флот его с рейда не показывался вторую неделю — после брандеров только дозорные дымы на горизонте, и те реже прежнего. Ответа на вопрос командующего — куда он собрался — у меня не было. Пленные с брандеров молчали или не знали; джонки приносили с того берега слухи, из которых каждый второй противоречил первому. Вечерами я раскладывал на столе те же газеты, что читал сейчас где-то он. Только его были на две недели свежее — и с другим словарём.