Копия пошла по рукам. Полковник читал долго, генерал — быстро; Ставров не читал вовсе: даты он знал не хуже меня. Он знал их — и всё-таки пошёл, и это следовало запомнить.

— Что до второго обстоятельства, — продолжал я, — то знание о нехватках не требует пророчеств. Требует арифметики: расход снарядов известен по стрельбам, расход муки — по числу едоков. Я делил одно на другое.

— И часто вы так… делите? — спросил артиллерийский полковник. Спросил без подвоха, с усталым любопытством человека, которому самому вечно не хватает снарядов.

— Каждое утро, господин полковник. Хотел бы перестать — обстоятельства не позволяют. Но, господа, раз уж комиссия занялась вопросом, кто и что знает заранее, — прошу приобщить и мой документ.

Я положил на стол таблицу. Два столбца, липнущие друг к другу.

— Здесь даты движения бумаг по делам снабжения — и даты японских действий против коридора. Прошу комиссию убедиться: неприятель узнаёт о наших перевозках через два-три дня после того, как о них узнаёт делопроизводство. Не раньше, господа. И не позже.

Я говорил — а глядел, как было велено, по зале. И потому увидел.

— Первая запись японского наблюдательного поста — я имел случай ознакомиться — сделана за сутки до первого рейса. О рейсе в тот день не знал ещё и экипаж. Знали — бумаги.

Перо письмоводителя остановилось. На полслове, на «имел случай»; остановилось — и пошло опять, слишком ровно, как идёт рука, которой приказали не дрожать. Я досказал — и до конца фразы смотрел уже только на это перо:

— Утечка сидит не на кораблях и не в штабе флота. Она сидит в том учреждении, через которое эти бумаги проходят все до единой. — Я выдержал паузу по-ставровски, волной. — В этом.

Артиллерийский полковник медленно повернул голову к Ставрову. Генерал-председатель снял очки, и было слышно, как дужка стукнула о сукно. Перо скрипело, единственное на всю залу, — писало, писало, писало.

Ставров сидел неподвижно. Я смотрел на него и видел то, чего не видел за два года ни разу: он считал — и не успевал. Даты, руки, копии, его собственные запросы, разлетавшиеся по канцеляриям, — вся его аккуратная машина разом обернулась к нему решетом, и сквозь дыры глядело жёлтое море. Он строил дело против меня. Выстроил — канал против крепости.

— Комиссия, — произнёс он наконец, и голос его был ровен по-прежнему, только суше на полтона, — полагает необходимым проверить изложенное. Немедленно и негласно.

* * *

За письмоводителем жандармы сели в вечер того же заседания — и четверо суток не брали: смотрели, куда потянется. Взяли тихо, на наёмной квартире у Нового города, с непереписанной ещё копией протокола и с деньгами, происхождения которых он объяснить не смог. На Ставрова он не работал: копии шли к китайцу-меняле, от менялы — дальше, а дальше начиналось море, по которому ходит тот, кто платит и молчит.