Посты Черных доносили голосом, через посыльных — со свистом, с двумя котелками чая на обратную дорогу: чужих нет, следы старые, сидим. В посыльные Черных отрядил самых быстроногих, но ноге от Крестовой горы до пристани — час с четвертью, а ночью и все два; я выпросил у порта ящик сигнальных ракет, свёз на посты сам и уговор положил простой, чтобы заучил каждый: красная — дымы в море, две красных — дымы идут к проходу. Черных принял ящик, как принимают хороший топор: без благодарности, взвесив в руке. Спросил только, будет ли отдача в плечо. Отдачи в плечо у ракеты нет, но врать ему я не стал: сказал, что главная отдача придёт с рейда, ответным огнём, и чтобы после пуска пост сразу менял лёжку. Это он понял без перевода. Наблюдателя, ушедшего с сопки в январе, никто не сменил. Я ждал этой тишины два месяца, а дождавшись — не обрадовался. Человек, ставивший эти мины, не мог не понимать, что ослеп. Понимал — и всё-таки тратил их на пустые плёсы, ночь за ночью, будто ему было важно, чтобы работа шла.

Так не экономят. Так шумят, чтобы не слышно было другого.

Макаров выслушал меня во вторник, на «Петропавловске», расхаживая от стола к иллюминатору.

— Ослепший зверь, Андрей Николаевич, опаснее зрячего. Зрячий бережёт лапу. Этот будет бить наугад, но всей тушей. — Он остановился. — Чего бы вы боялись на его месте?

— Весны, ваше превосходительство. Ему нужно, чтобы к весне нас тут не было. Или чтобы мы отсюда не вышли.

— Вот и я об этом думаю четвёртую неделю. — Он посмотрел на карту рейда, где чернильные точки наших тралений сходились к проходу, к узкому горлу между Тигровым и Золотой горой. — Выходит, ждём большого. Дежурство у горла я удваиваю с завтрашней ночи: канонерка и пара ваших миноносцев на внешнем, под парами, при полном боевом освещении по первому требованию. А вы пока сделайте так, чтобы бить наугад ему было ещё и не по чему.

Створные вешки тральной разметки мы переставили за две ночи, на шлюпках, без огней, обжигая ладони о мокрые шесты и обивая намёрзшую корку у старых гнёзд. Старая линия — та, что месяц назад читалась с сопки, та, что уходила в копиях через менялу в море, — осталась стоять для виду: голые шесты над серой водой, ровные, честные, убедительные, как всё, что предназначено для чужих глаз. Новая легла в стороне, без единой вешки — по береговым створам, по трубе завода и седловине Золотой горы, — и знали её десять человек, из которых девять не умели писать.

* * *

Большое пришло через две недели, в самую тёмную ночь месяца.

Ракета с Крестовой горы встала над заливом в исходе второго часа — красная, с перегибом на ветру. За ней вторая. Пост Черных увидел их раньше прожекторов. Раньше дежурной канонерки. Раньше всех: старые пароходы шли на изношенных котлах, и над трубами у них сыпало искрой — по этим искрам сопка и взяла шесть точек на зюйд-осте, ходом к проходу. Два месяца назад об этом доложил бы луч — когда чужой форштевень уже резал бы рейд. Теперь первым сказал берег.