— Вдвое, — повторил он, не то с насмешкой, не то примеряясь. — Чем докажете?

— Тем, ваше превосходительство, что мои сегодня на третьем били сегментным в упор и не оглохли от собственного залпа. Морскому комендору шесть дюймов — работа привычная. А сухопутный канонир отдачи бережётся, оттого и мажет. Дайте такого на полдня к моему наводчику — отучу бояться орудия.

Он хмыкнул — коротко, без улыбки. Но слушал теперь иначе — как того, кто говорит по делу, а не по чину.

Смотрел он на меня долго. Видел, я знал, вот что: лейтенант цепляется за чужую гору, когда его законное место — на флоте, у своих, в тепле гавани. Чего я не мог ему сказать — так это почему. Цеплялся я не за гору и не за пушки — за него самого. В моих несбывшихся ещё книгах он умирал здесь в начале зимы, и без него всё рушилось. Я положил себе этого не допустить.

— Странный вы человек, лейтенант, — сказал он наконец. — Все рвутся с фортов, а вы на форт. — Он не стал допытываться отчего; у него горел фронт, ему было не до загадок. — Ладно. Расчёты ваши мне нужнее, чем флоту в трюме. Похлопочу, чтоб оставили хоть людей. А вы — оставайтесь. Толковые тут на вес золота, а откуда они толковы, мне разбирать недосуг.

Он отвернулся к своему брустверу — я был отпущен.

Уже отойдя, я оглянулся. Он стоял над недостроенным бруствером, всё ещё втолковывая что-то инженеру. Живой, сегодняшний, занятый своим бетоном и лесом; на меня уже и не глядел. А снаряд, которому он был обречён, может статься, уже отлили на японском заводе, и он плыл сюда морем. Внизу, на батарее, глухо позвякивал металл — мои прибирались к вечеру. Я постоял, пока генерал не распрямился, — будто хотел запомнить его таким, — и пошёл к своим пушкам.

* * *

Через день он поднялся ко мне на батарею сам — глянуть, за что хлопотал.

Пришёл без свиты, без адъютанта: только вестовой позади, да и того оставил у поворота. Мы как раз переставляли крайнее орудие — сухопутные его влепили под старый сектор, ещё до нас, и теперь оно било в свою же насыпь, зря переводя погреб. Лобов с двумя комендорами ворочал станок ломами, я стоял с кроками сектора и мерил на глаз, куда его развернуть. Кондратенко подошёл сбоку, не окликая, и с минуту смотрел, как мы возимся, — руки за спину, шинель распахнута.

— Влево не пущу, — сказал вместо приветствия, будто мы спор не начинали, а продолжали. — Влево у вас соседняя амбразура на створе. Дадите залп — оглушите свой же пулемёт.

Я обернулся. Он и не думал показывать чин — стоял, как десятник у чужой кладки, и ждал, что я отвечу по делу.