— Три фута. — Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предлагающего пройти по карнизу. — А совесть у вас, лейтенант, останется?

— Останется. Я пойду впереди, на «Сторожевом», с лотом.

И мы пошли. «Сторожевой» — первым, ощупью, с лотовым на баке. Одолжить канонерке свою мелкую осадку я не мог — мог одолжить глаза: лот с моего бака сверял сентябрьские промеры, и канонерка ступала только туда, где цифра сходилась дважды. Ночь стояла беззвёздная. Вода — низкая. Справа, в темноте, дышала гора: вспышки, ракеты, чужой и свой огонь. Мы ползли сорок минут. Лотовый бросал и выбирал. Бросал и выбирал. Голос его к концу сел до шёпота, будто глубина была тайной.

На тридцать второй минуте лот дал два с половиной.

— Стоп машина. — Голос сел и у меня. Промер обещал здесь три с четвертью. Либо врал промер, либо за осень штормами наволокло песку. Канонерка за кормой застопорила тоже. Отлив уходил; каждая минута стояния съедала дюйм воды под килем.

— Право два румба, — сказал я. — Малый вперёд.

Через полсотни саженей лот дал три. Потом три с четвертью. Я разжал пальцы на поручне.

А потом «Сторожевой» всё-таки чиркнул. Мягко, песком по днищу, один раз — как проводят ладонью против шерсти. Звук этот все на мостике услышали не ушами — подошвами. Мы прошли. Канонерку провели правее чиркнувшей банки, по чистой цифре, — и она прошла, не коснувшись.

С точки, куда не положено заходить военному кораблю, она дала первый залп в три часа десять минут.

Низина вскрылась, как вскрывается муравейник под сапогом. Девятидюймовое и шестидюймовка клали в неё поочерёдно — круче, чем умеет любая полевая пушка. Бежать было некуда. С трёх сторон — скаты. С четвёртой — вода. И вода стреляла. Поручик с горы хрипел в провод поправки. Потом бросил поправки и хрипел одно: «Так! Так! Так!» На пятом залпе стволы у канонерки светились в темноте вишнёвым. Полк, собранный для последнего довода, перестал существовать как полк за двадцать минут.

Японские батареи нашли нас на исходе получаса. Первые всплески встали у канонерки за кормой. Потом слева. Потом она получила своё: раз, в полубак, со снопом искр и криком. Но отлив уже поджимал, и мы отходили. Повреждённая канонерка шла своим ходом, огрызаясь кормовым. «Сторожевой» шёл за ней, прикрывая дымом. Гаврилов ставил его так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Убитых на канонерке было двое. Раненых — семеро. Я записал их в свою графу ещё до того, как мы прошли боны, — при фонаре, покуда помнил фамилии со слов её командира. Командир, прощаясь, руки мне не подал: обе были заняты — он держал фуражку убитого комендора и не знал, куда её деть. Потом сказал: