С воды они простреливались все.

Сетка, резаная ещё в сентябре с Рощиным, легла на эти складки, как калька на промер, — линия в линию. Первую ночь мы отработали с дальних точек, по-строгому. Канонерка: залп, перенос, залп. Корректировка — с Высокой, по проводу. Сапёрного поручика на том конце я в глаза не видел — и полюбил, как родного, за одно охрипшее слово: «накрытие». Из складки, где копился батальон, к полуночи побежали. Утренний бросок не состоялся. Гора выдохнула и дожила до полудня без большой крови.

Вторую ночь японец пробовал хитрить: копился южнее, в другой складке. Сетка знала и её. Третью ночь его миноносцы вышли к Белому Волку — гонять наши канонерки. Их встретил Огарёв. К рассвету японцы дважды напоролись на его отряд там, где никого не должно было быть. Ушли, не разменяв ни одной нашей лодки.

Утром он поднялся ко мне докладывать — со стянутой к груди правой рукой и совершенно счастливый.

— Рупор в левой держал, — сообщил он раньше доклада. — Правая на холоде деревенеет ещё. Ничего. Орать я, выяснилось, и левой умею.

Так мы прожили восемь ночей. Я спал урывками, в рубке, между стрельбами. Счёт снарядам шёл на сотни. Комиссия по взаимодействию требовала ведомости — третье требование доставили нарочным прямо в разгар ночной стрельбы, и под ним стояла знакомая ровная подпись. Я слал ответы с опозданием на сутки, ссылаясь на обстановку. На шестую ночь у канонерок вышел штатный запас гранат — порт открыл эскадренные погреба без единой бумаги. Первый случай на моей памяти, когда интендантство обогнало войну.

Гора днём горела, ночью отдыхивалась. Японец терял к ней людей с расточительностью, которой я не понимал даже по книгам. Волна за волной, по своим же мёртвым.

А на девятую ночь всё повисло на волоске.

Разведка с горы дала: в приливной низине, у самой кромки, японец собирает не батальон — полк. Туда не доставала с якорных точек ни одна наша траектория. Последний довод. Утром гора не удержится: пехота на гребне держалась третьи сутки без смены.

Дострелить до низины можно было одним способом. Подвести канонерку к самой кромке. На глубины, где ей жить не положено. По промерам, которым верит только тот, кто их делал. Промеры делал я. В сентябре, с рейда, для сетки. Отлив по календарю начинался в два двадцать.

— Сядем, — сказал командир канонерки, глядя не на меня, а на карту. Он был старше меня чином и годами и имел полное право сказать «нет».

— Сядем — стащат, — сказал я. — Не дострелим — стаскивать будет некого. Утром гору снимут, а послезавтра ваша лодка будет тонуть в гавани под перекидным огнём с её вершины. Я эту арифметику знаю наизусть. Глубины — вот они, мои, сентябрьские. Под килем останется три фута.