Команду ему пополнили из флотского экипажа: половина — обстрелянные, половина — вчерашние запасные. Первые же сутки старый кот гонял новичков по тревогам так, что со стенки приходили слушать его голос, как ходят в оперу.

А я к его возвращению переделал всю нашу службу. Урок, оплаченный рощинским лёгким, я выучил накрепко: убивает не огонь — убивает порядок. Батарею сгубило то, что она стала привычкой. Больше привычек я никому не дарил. Канонерки после каждой стрельбы меняли якорные места. Отряд выходил в разные часы, разными створами. Сетку я перерезал заново, с запасными точками, и запретил стрелять дважды подряд с одной. Штаб ворчал: беспорядок. Я соглашался: беспорядок. В том и замысел — пусть японский вычислитель поживёт теперь моей жизнью: с таблицами, которые врут к вечеру.

Ворчал штаб, впрочем, уже по-новому. После октябрьского запроса об «обнаружении батареи» бумажная война вокруг моей стрельбы кончилась неожиданно: при штабе учредили комиссию «по улучшению взаимодействия судовой артиллерии с сухопутной обороной», и в списке её членов, вторым сверху, стояло: капитан 2 ранга Ставров. Он больше не спрашивал, на каком основании я стреляю. Теперь он ведал основаниями: не сумев ни утопить меня, ни присвоить, он сел надзирать. Я вписал это новое обстоятельство в свою папку и стал жить дальше. На войне из двух зол выбирают то, что стреляет позже.

Накануне выхода вестовой принёс на «Сторожевой» свёрток из госпиталя: корпия, бинты, две склянки йоду. Поверх лежала записка без подписи, ровным почерком, каким пишут распоряжения по палате: «На отряд. Возвращайте пустым — значит, не пригодилось. В четверг чай».

— От кого это? — спросил Огарёв, глядя, как я убираю склянки в аптечный ящик.

— От порядка, Пётр Ильич. От него самого.

Огарёв поглядел на меня долгим глазом знатока, крякнул и ничего не сказал. Только парусиновый мячик в его кулаке заработал вдвое быстрее.

Тринадцатого ноября Ноги пошёл в четвёртый раз — и уже не по всему фронту. Вся тяжесть его армии, вся его артиллерия, весь его накопленный за осень терпёж легли в одну точку. На карте она звалась отметкой «203». В крепости — Высокой. В моих несбывшихся книгах — «могилой эскадры», и на этот раз мои книги сходились с японским штабом до последней запятой.

* * *

Наша война начиналась в сумерках, когда у японцев кончался день и начиналась подготовка ночи.

Днём гору держала пехота — вгрызалась в скаты, умирала на два фронта, отбивала гребень по три раза за световой день. Днём мы помочь ей могли немногим. Зато ночью, когда японец стягивал в мёртвые складки у западных подступов свежие батальоны для утреннего броска, — ночью наставал наш час. Складки эти не простреливались ни с горы, ни с фортов. Они не простреливались ниоткуда — так считал японский штаб, и до ноября это была правда.