— Тогда и я туда же, — сказал я. — Со схемой.

Так просто это делается. Никаких заговоров, никаких пророчеств. Лейтенант согласует бумагу — где ему указали и когда ему указали. Объезды генерала шли по крепости минута в минуту, и на этой пунктуальности держался весь мой замысел — как раньше на ней держался чужой.

Форт номер два к декабрю жил под расписанием иного рода. Гаубицы, оставившие гору, взялись за него всерьёз: пакетами, по вечерам, по десятку тяжёлых за раз. Бетон держал полевые калибры честно, а против одиннадцати дюймов годился плохо, и все на форту это знали и делали вид, что не знают, — потому что жить как-то надо, а другого форта им не выдадут.

Дорога туда шла через зимний город. Артур к декабрю высох и притих: снег не держался на выжженных пустырях, у водоразборных будок стояли очереди с вёдрами, и мальчишки катались на санках по улице, покалеченной осколками, объезжая воронку привычно, как объезжают тумбу. Город больше не вздрагивал от обстрелов. Город сверял по ним часы.

Я знал больше всех в этом городе. Я знал число.

* * *

Второго декабря я поднялся на форт засветло, за час до генерала.

Мороз стоял лёгкий, сухой. Над японской стороной висела мгла, и с юго-востока, из-за холмов, гаубицы уже отработали дневной урок: две воронки, свежие, дымящиеся, чернели у горжи. Комендант форта, немолодой подполковник с сорванным голосом, водил меня по казематам и хрипел про накаты и про то, что цемента больше не дают. Гарнизон его жил в горе, как шахтёры: копоть на сводах, нары в нишах, у входа в жилой каземат — образок и расписание смен, прибитые рядом, одним гвоздём на двоих.

— Вечернего угощения дождётесь, — пообещал комендант без улыбки, кивая на юго-восток. — У них теперь по нам как по конке: жди на остановке.

Я дождался и дневного: пока мы шли вторым ярусом, форт дважды вздрогнул, с потолка потекла струйка песка, и подполковник, не прерывая фразы про цемент, переставил меня за локоть ближе к траверсу — механически, как переставляют лампу.

Кондратенко приехал, когда садилось солнце.

Совещание собралось в жилом каземате — том, что считался самым прочным: свод, обжатый бетоном, два наката, керосиновая лампа над столом. Набралось человек десять: комендант, инженеры, артиллеристы, свита. Моя схема легла на стол последней — морская, чужая здесь, в подземном бетонном тепле, где пахло сыростью, керосином и махоркой.

Генерал слушал так, как слушал всё: наклонив голову, глядя в схему, изредка трогая карандашом узлы, которые ему не нравились. Артиллерийский подполковник заспорил было о проводе — где брать и кто даст, — и генерал решил спор в четыре слова, карандашом по схеме: провод дать из крепостного запаса. Инженеры записывали. Писарь скрипел. Снаружи, приглушённый сводом, начался вечерний пакет. Форт вздрагивал — мерно, привычно; никто за столом не поднимал головы.