Я поднимал. Я считал.

Первый и второй легли где-то у горжи — далеко, вполсилы, как пристрелочные.

Третий. Четвёртый. Приходы ложились не по нашему углу — пока. В моих книгах про этот вечер была одна строка, и в строке этой стояло число «десять». Десятый снаряд вечернего пакета. Свод самого прочного каземата. Список погибших длиной в штабную страницу — и одно имя, от которого через восемнадцать дней сложится крепость.

Пятый.

И между пятым и собственным голосом меня прошило мыслью, от которой захотелось смеяться: а с чего я взял, что нынешний вечер придёт по книжке? Макаров жив. Гора стоит. Моя война разошлась с книжной ещё весной — я сам её и разогнул. Может, в сегодняшнем пакете всего девять снарядов. А может, тринадцать — и одиннадцатый ляжет в бруствер, куда я сейчас всех выведу своими руками.

Поздно. Из всех чисел у меня осталось одно, из всех вечеров — этот.

— … в этом узле, ваше превосходительство, схема с натуры выглядит убедительней, чем на бумаге, — услышал я собственный голос. — Створы видны с бруствера простым глазом. Через четверть часа стемнеет — и до весны вы их не увидите: ориентиры съест ночь. Прошу десять минут.

Комендант посмотрел на меня, как смотрят на человека, зовущего начальство под обстрел ради картинки, и сказал своё, хрипло: пакет не кончен, ваше превосходительство, наверху сейчас не место. Он был прав. По всякой человеческой логике прав был он, а не я.

Генерал поднял глаза от схемы. Секунду он смотрел на меня — усталый немолодой человек, у которого этих совещаний было по восемь в день, — и что он увидел в моём лице, я не знаю. Надеюсь, только лейтенанта, влюблённого в свои сектора.

Шестой — ближе. С потолка сеялась пыль.

— Десять минут, — сказал Кондратенко и встал.

Свод каземата остался над пустым столом и керосиновой лампой. Мы поднимались по лестнице все — свита, инженеры, комендант, замыкающим шёл писарь с чернильницей, которую не решился оставить. Лестница была узкая, в одного; подъём десяти человек занял вечность длиной в полтора пролёта, и всю эту вечность я слушал небо. На бруствере стоял мороз и последний свет. Я говорил. Я показывал рукой на створ Золотой горы, на трубу у пристани, на дальний знак, я называл пеленги и сектора, и голос мой был ровен, как никогда в жизни, потому что весь я, целиком, был в эту минуту одним слухом.

Седьмой лёг у горжи. Восьмой — перелётом, за форт.

— Вон там, стало быть, ваша канонерка? — Генерал смотрел в указанный створ, приложив ладонь к козырьку от низкого солнца.

— Так точно. С неё…

Девятый пришёл коротко, под самый бруствер, осыпав нас мёрзлой землёй. Кто-то из свиты предложил вернуться под свод. Генерал не двинулся; он ждал моего ответа, и я договорил про канонерку — медленно, вдвое медленнее, чем требовалось, выцеживая секунды по одной.