Наши носовые ударили. Сразу, без пристрелки — дистанция была наглая, миноносная: кабельтовых двенадцать и таяла.

Японцы нас увидели с опозданием в полминуты. Полминуты на войне — это состояние. Заходивший с кормы «Стерегущего» истребитель — узкий, четырёхтрубный, «Акэбоно» или «Сазанами», в этой свалке было не до чтения имён — шарахнулся от накрытия и покатился влево, ломая свой заход.

По нам ответили — все, кто мог. Вода встала у бортов; что-то с дрянным визгом прошло над мостиком; на баке коротко вскрикнули и тут же отозвались «есть, легко!» — осколком чиркнуло подносчика. «Сторожевой» нёсся сквозь эти всплески, не сворачивая, потому что сворачивать было некуда: за нашими спинами никого больше не было, мы и были та подмога, на которую час молился избитый корабль впереди.

— «Расторопный» — справа! Работает по дальнему!

Пара. Вот что меняло геометрию: нас было не один. Двое свежих, с полным боезапасом, из солнца — против четверых, час как дерущихся, с расстрелянными погребами и с добычей, которую вдруг стало некогда брать. Вся моя февральская проповедь, вся бумага с дитерихсовским чертежом, все три учебных рассвета сошлись в одну простую вещь, видимую сейчас с любого мостика на этом куске моря: русских двое, и за двоими — берег.

— Мина! — Дитерихс с юта, звонко, как на экзамене: — Аппарат наведён!

— По головному из двух — пли!

Толчок. Шипение. И — следом, не дожидаясь результата, Огарёв в трубы: «Лево на борт!» — потому что по нам уже пристрелялись и вода вставала ближе и ближе.

Мина прошла у японца за кормой — он увернулся, гибко, по-кошачьи: эти четверо умели всё, что умели мы. Но увернулся он от боя: разворот вынес его из свалки, и обратно он уже не повернул. Сигналы запестрели у них по фалам; двое, бившие «Стерегущего» с дистанции, прекратили огонь; и все четверо, набирая ход, потянулись на зюйд, к своим, унося пробоины и оставляя нам поле.

«Расторопный» проводил их вдогонную серией — больше для души, чем для дела, — и встал в циркуляцию мористее: прикрывать. Мы покатились к «Стерегущему». Между нами и им лежало с полмили чёрной воды, и эта вода была самой длинной в моей жизни: с каждой саженью корабль впереди показывал всё больше из того, что с ним сделали шестьдесят минут одиночества против четверых.

Не потому, что мы их били. Мы их только царапали. А потому, что у миноносного боя своя арифметика, и они считали её мгновенно: добыча перестала быть бесплатной, у русских подмога, у подмоги мины, день разгорается, и где-то за горизонтом уже дымят разбуженные ракетами крейсера. Брать «Стерегущего» стало дорого. Они снялись с торга.