Я вынул требование, разгладил ладонью по столу — оно слежалось вчетверо и не хотело расправляться— и подал в графу.

Первой строкой стоял Ковтун: шахтёр, крепление.

Ниже шли те, кого я успел переписать своей рукой из книжки Михеева. Список он показал весь. Переписать дал не весь. Что осталось у него в книжке, я знал сам — и знал, что теперь не спрошу.

Писарь пересчитал строки. Считал он молча, и, покуда считал, слышно было, как за много вёрст работает артиллерия: до передовой отсюда было далеко, но слышно её было отчётливо и ровно, без перерывов. Потом он поставил входящий номер и придвинул сургуч.

Я расписался и приложил печать.

Потом расписался ещё раз, на втором листе, и приложил её же.

С этого дня под всякой строкой, которую я подавал, стояла одна подпись и один оттиск, и делить их было не с кем: части, которая могла бы разделить со мной спрос, покуда не существовало.

Зотов принял свою строку в расписании без всякого удовольствия.

— Стало быть, я теперь должность, ваше благородие.

— Начальник пулемётной части, — сказал я. — Так в табличке.

— Прежде я был при вас, — сказал он и переложил соломинку на другой край стола. — А должность — она что: должность можно и переменить.

Вечером я поднялся на гребень за местечком, к ветряку, — посмотреть.

На гребне уже сидел чужой наблюдатель — при трубе, с журналом на коленях. Место у перекладины было занято, и он подвинулся не сразу, а сперва дописал строку. Я стоял и ждал у собственного первого взгляда в очереди.

Потом посмотрел.

На юг лежал хлеб. Зелёный, ровный, уже поднявшийся над землёй. За хлебом стояли целые деревни с целыми крышами, и над крышами шёл дым, и дым был печной.

Войны на местности не было видно.

Ни воронки, ни свежего отвала, ни плешин, где не растёт трава. Читать было нечего.

Хлеб был озимый, посеянный прошлой осенью, при войне и под войну, кем-то, кто рассчитывал дожить до жатвы и, по всей видимости, доживал.

Ночевали мы в хате, у хозяйки, которая взяла деньги и пересчитала их при мне. Считала она медленно, губами, и была при этом совершенно спокойна.

Я проснулся в свой час, во втором, оттого что было тихо.

Шестнадцатого нам стали давать.

Кухни стояли неподалёку, за обратным скатом, и в полдень от них потянуло варевом — не когда достанут и не когда подвезут, а в полдень, потому что так стояло в расписании.

Ножницы выдавали ящиками. Ящиков было немного, и все разных образцов.

Приёмщик спросил одно: сколько подвод.

Подвод у меня не было.

Ленты принесли не все, что значились по ведомости; приёмщик вычеркнул недостающее и сказал, что доберут.