Лыков стоял перед штабелем и держал ящик на руках.

— Куда нести-то? — спросил он наконец.

Нести было некуда.

Он поставил ящик обратно. Потом снял и поставил рядом второй.

— Ваше благородие. А расписываться?

— Нет.

Он подумал.

— И за эти не надо?

— И за эти.

Я впервые за войну считал излишек: ящики гранат и ножниц, связки лопат, мешки, колья, катушки провода. Не хватало рук.

Под сапёрное имущество нужны были сапёры, под машины — расчёты, под ящики — подводы, а подводы полагались по расписанию тому, кого по расписанию покуда не существовало.

Зотов принимал машины иначе, чем принимал их всегда. Прежде он брал, что дадут, и молчал. Теперь он обошёл все, что стояли на брезенте, открыл каждую и одну отставил.

— Эта, — сказал он про пятую. — Эту не возьму.

Остальные машины распределили между готовыми площадками и запасной.

Тяжёлого нам не дали.

Приёмщик сказал это между делом, вписывая строку: тяжёлых орудий не отпускают никому, их в корпусе самих некомплект, и траншейных дают по норме на расписание, а сверх нормы просить некого.

— Стало быть, — сказал он, — берите, чего много.

Много было того, что человек может унести в руках.

Семнадцатого, до света, за мной приехали, и я увидел наконец позицию, к которой меня привезли.

Смотрели её с вышки, поставленной в тылу, за гребнем, в роще. На вышке была стереотруба, и смотреть в неё полагалось днём, сидя, в тени, вполголоса переговариваясь с наблюдателем.

Полгода всякий мой взгляд на германскую линию стоил ночи, ползка и, случалось, человека. Здесь за него не платили ничем. Сиди, поворачивай винт, записывай.

Наблюдатель довернул трубу, внёс несколько поправок в журнал и уступил мне окуляры.

Колья у них были вбиты по шнуру. Ряд к ряду, ровно, с одинаковым выносом, и по этой ровности читалось, что ставили их днём и не торопясь. Под Нарочью германец вдавливал кол плечом, без молотка, ночью, и колья стояли вкривь. Эти стояли с прошлой осени.

Проволока шла не в один пояс, а в несколько, и поясов было столько, что я сбился и стал считать по рядам кольев, и по рядам вышло больше, чем я считал когда-нибудь.

Козырьки над бойницами были обшиты досками — свежими, тёсаными, явно от разобранного строения; в глубине белела усадьба без крыши.

Так ставят по чертежу, зная, что будешь тут зимовать ещё раз.

В тылу у них была дорожка, посыпанная песком.

Дорожку эту я разглядывал дольше всего. Песок возят туда, где ходят каждый день и хотят ходить не по грязи.

Дальше начиналось то, чего с вышки не видно вовсе, и об этом сказал мне наблюдатель, не отрываясь от трубы. Подвоз у них шёл кружным путём, на несколько вёрст длиннее прямого: прямой простреливался, и они его не трогали, а возили в объезд, каждый день, всю зиму. А ещё дальше, за их тылом, в лесу, работала лесопилка, и дым от неё видели с осени.