Рогатки были готовы и лежали в ходу, и места для них были отмечены номерами. Заграждение шло несколькими рядами и занимало широкую полосу перед ходом.

В том же ходу, у поворота, стоял прислонённый к стенке щит из двойного плетня, набитый землёй, — такие ставят на ночь поперёк готового участка, чтобы с той стороны не увидели, что за ним копают дальше, а утром убирают и уносят; щит был не новый, обшарпанный по кромке, и таких же щитов, судя по следам в глине, тут перетаскивали не первую неделю.

Обратно шли уже в сумерках, и сумерки эти кончились скорее, чем я успел рассчитать.

Тёмного времени тут было часов восемь.

Под Нарочью я располагал двенадцатью и укладывался в них впритык: подход, резка, дело, отход, вынос. Восемь часов мой порядок не вмещали никак. Его надо было либо ломать надвое, на две ночи, либо укорачивать расстояние землёй — то есть тем самым сближением, которое здесь вели без меня уже месяц.

Полковник Арсеньев принял меня назавтра, восемнадцатого, пополудни, у стола под навесом.

За навесом работал учебный городок: чужие люди били колья, размечая по шнуру чужую позицию, и по «германскому» окопу кто-то ходил в полный рост и курил, сидя на бруствере.

Арсеньев был выспан.

Это я отметил прежде всего прочего, потому что за полтора месяца выспанных штабных мне не попадалось. Он не тёр глаз, не курил и никуда не спешил.

Первое, что он сказал, было не про меня.

— По вашему участку в двух ведомостях стоят разные итоги, — сказал он и положил передо мной лист. — Одни цифры сходятся с довольствием, другие нет. Чьи сходятся?

— Мои.

Он кивнул и подождал.

Я не спросил, откуда они у него. Спрашивать было незачем: бумагу я сдал под входящий номер, и она пошла туда, куда её пустили, без меня и без моего спроса.

— Тогда я знаю, зачем вас просили, — сказал он.

Просили, оказалось, не человека с выдумкой. Выдумщиков на фронте хватало своих. Просили того единственного, кто прислал счёт, сходящийся с довольствием, и умеет свести в одну работу людей разных ремёсел.

Ни слова похвалы при этом сказано не было.

Потом он положил передо мной фотографию. Снята она была с аэроплана: та самая позиция, которую я накануне разбирал в трубу по кустику, лежала на ней вся сразу и целиком — с проволокой, ходами и песчаной дорожкой.

Я спросил не про то, что на ней.

— Когда снято?

Арсеньев поднял глаза и посмотрел на меня наконец с чем-то, кроме служебного внимания.

— Восьмого. В шестом часу пополудни, потому и тени. — Он перевернул картон: на обороте стояли число и час, писанные от руки. — Правильно спросили. Половина приезжающих спрашивает, где тут пулемёты.