Самой большой проблемой стал некомплект сапёров.

Сапёры у меня были — и не мои. Корнев давал своих на работы, они приходили с уроком и уходили с уроком, они ставили мне профиль и уносили с собой то, что умели. Свои же, штатные, стояли в табличке пустой строкой. Из всех ремёсел моего требования сапёрное оказалось самым редким, и никакая часть корпуса не отдавала его добром.

Двадцать четвёртого приехал Белецкий.

Он остался тогда на прежней полосе при своей части — на нарочский участок я его не брал, там мне хватило троих, — и за пять недель между нами не прошло ни одной бумаги. Он привёз предписание, чемодан и книжку в коленкоре и, не поставив чемодана, спросил:

— Партия у меня какая?

— Вторая.

— А если я выбуду?

— Назовёте себе замену сегодня. Не помощника. Замену.

Белецкий вынул книжку и записал. Потом прочёл записанное вслух, слово в слово, ровным голосом, заверяя написанное самому себе.

За два дня до эшелона курьер привёз списки выделенной роты.

Строевой список я просмотрел, а приложение прочёл до конца. В приложении шла хозяйственная часть, восемнадцать человек по штату, шестнадцать налицо, и восьмым сверху стояла фамилия, которой я туда не вписывал.

Еремеев.

В бумаге он стоял фамилией, а в голове у меня был Ерошкой, нестроевым при кухне, и не разговаривал со мной с той ночи, когда его взвод сел в сухой ход и шестеро из этого хода не вышли.

Я подержал перо над строкой.

Потом поставил ей номер, как всем прочим, и перешёл к следующей.

Эшелон пришёл двадцать седьмого, в третьем часу пополудни, и первым с него сошёл не человек, а промер.

Дёгтев ушёл в городок прежде, чем успели вывести из вагона лошадей, и вернулся к вечеру с листом, исписанным в два столбца его крупной стоячей рукой, и подал мне этот лист так же, как подавал табличку молча, углом вперёд, чтобы я взял с той стороны, с которой удобно читать.

В листе стояло: от начала первого колена до поворота сорок одна сажень, от поворота до ниши двенадцать, козырьков поставлено четыре, а надобно двадцать девять, досок в наличии на семь, и ход по всей длине глубиною в грудь, а местами и по пояс.

— Он не дорыт, — сказал я.

— Он не дорыт, ваше благородие, — согласился Дёгтев и поглядел мне в переносицу. — Он и не будет дорыт. Его так и мерили.

Новую он начал в тот же вечер при фонаре, разграфив её по собственному промеру, и первую копию с неё сняли к утру и отдали Турову под первую партию.

Михеев приехал тем же эшелоном и встал у стола с двумя бумагами в руках, и начал он с числа.

По эшелонному списку значилось девяносто, налицо было — восемьдесят девять: одного шахтёра сняли ещё на узловой в сапёрнуюминную роту по требованию, работы, потому что строка в его послужном стояла та же самая — шахтёр, — а требование у минёров было подано раньше моего.