Про то, что осталось у Ольшанского, он сказал ровно и не глядя на меня: полурота без фельдфебеля, восемьсот двенадцать было при тысяче восьмидесяти восьми, теперь семьсот двадцать три, ротных писарей двое, и из них один слепнет.

Списка ремёсел он мне так и не отдал. Он приехал сам и привёз его с собою, и в первый же вечер сел переписывать начисто в новую книжку в чёрной клеёнке, потому что батальонное осталось при батальоне, а это была уже другая часть.

На второй странице он поднял голову и сказал, что на чужих у него нет ничего.

— На каких чужих?

— На всех ста тринадцати. Я второй столбец на той полосе заводил, год назад, руками собирал, по одному человеку. А тут мне дали бумагу.

Бумагу он проверял бумагой, а не человеком: он клал послужной список рядом с приёмным формулярным и водил по обоим сразу, сличая уезд, год призыва, льготу и то, что человек показал о себе при поступлении, — и выходило, что кузнец родом из уезда, где кузниц две на волость и обе при церкви; что, слесарь на вопрос о своей мастерской называет город, а улицу назвать не может; что мельник записан мельником по отцу.

Он никого не звал и ни о чём не спрашивал. Он читал.

К третьему вечеру он положил передо мною цифру: из ста тринадцати ремесло стоит верно у семидесяти четырёх.

— А прочие?

— А прочие, ваше благородие, солдаты. Просто солдаты. Их писарь вписал с их же слов, а слова были сказаны в четырнадцатом году, когда всякому хотелось быть при деле, а не в строю.

Сорока объявился раньше, чем я его увидел: голос его шёл из-за угла хаты, от колодца, и говорил он месту, в которое его привезли.

— И хлеб стои́т, и крыша целая, и баба с бочкой. Ты гляди, братцы, куда нас завезли. Тут, стало быть, и помирать неловко будет: грязи нету, а без грязи какая же война.

Он вышел из-за угла, вытирая усы, и трубку держал в кулаке чашкой внутрь, по старой привычке носить огонь незаметно. До немца отсюда стояло сорок вёрст.

Городок я прошёл сам на другое утро, до жары и первые полчаса шёл и радовался, потому что размечен он был точно: линии, изломы, вынос кольев, расстояния между рядами, отсечка в тыл, гнездо под машину на изгибе — всё стояло на своих местах и стояло так уверенно, как стоит работа, сделанная по хорошей бумаге.

Потом я спрыгнул в ход.

Ход был мне по грудь, а дальше, у поворота, по пояс; бруствер лежал в две ладони, ступени в стенке не было вовсе, козырьков стояло четыре на всё колено, ниша под машину была обозначена вешкой, и ладонь моя, брошенная на бровку, легла не над головою, а на уровне груди.

Я прошёл коленом до конца и вылез сам, без чужой руки, и в этом было всё дело: из настоящего германского хода человек так не вылезает.