— Шадрин Егор Прокофьев, Енисейской губернии, Канского уезда, призыва четырнадцатого года. Ремесло: охотник-промысловик, проводник.

Фамилии этой я не слышал никогда.

Десять месяцев он ходил у меня передним по льду, по бурелому и по чужому лесу, вытаскивал заблудившийся дозор и разбирал под перемётом четырёхдневный след, — и всё это время он был Сибиряк, и никакого другого имени у него в моей голове не завелось, потому что имя лежало в бумаге, а в бумагу я не смотрел.

Он стоял и слушал, как его передают из рук в руки. Похудел; стоял ровно, но берёг правый бок — не рукою, а тем, как ставил ногу.

Расписавшись, я спросил про ремесло.

— По ремеслу как вышел?

— По ремеслу и вышел, ваше благородие. Читали на поверке: кому охотник-промысловик, проводник, следопыт — шаг вперёд. Я и вышел.

— Знал, куда?

— Не знал. Кабы знал, вперёд бы не выходил, а бегом бы побежал.

И добавил, не переменив голоса, тем же служебным порядком, каким докладывал:

— Свидимся, я говорил. К весне.

В тот же вечер почтарь передал мне обратную открытку с отметкой полевой почты: новый адрес дошёл и записан верно. Я разобрал печать, сложил открытку вчетверо и убрал.

Двадцать девятого в полдень, на своём конце, мы в первый раз пошли всем разом.

До того ходили по очереди. Так учат везде. Сперва проход. Потом гренадеры. Потом закрепление. Каждый видит своё.

Порядок мой был один. То, что в деле идёт вместе, должно вместе и учиться.

Первая партия Турова — по бровке, к дальнему колену. Вторая, Белецкого, — в ход. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы внизу дорезали профиль.

Сорок человек по бровке. Ещё сорок в ходу, партией Белецкого. Восемнадцать землекопов под ними.

Один участок. Одна минута.

Четыре минуты шло хорошо.

Ковтун стоял внизу. У стенки, подрезанной с вечера.

Он поглядел вверх. Потом под ноги.

Из-под верхнего слоя пошло мелким. Тонкой струйкой. Ровно, без перерыва.

Так сыплется, когда наверху прибавили веса.

Он крикнул своё.

— Готово!

В забое это слово значит одно. Уходи. Сейчас сядет.

Наверху, у ближнего конца, шёл Тарабрин. Унтер, головное отделение первой партии. Взят по наряду из чужого полка. Гренадер.

Туров был на дальнем конце колена, за поворотом, и оттуда бровки не видел.

У гренадера «готово» значит другое. Партия на месте. Начинай.

Тарабрин поднял руку.

Сорок человек шагнули разом.

Ковтун крикнул второй раз. Прямо, словами.

— Уходи! Пошла!

Не остановились.

Не остановились потому, что я сам их этому выучил. Год я вбивал одно. На голос не оборачиваться. На крик не ложиться. Отход и остановка — только по условию.