Крикнуть в бою может всякий. И всякий крикнет своё.

Одно чужое слово их пустило. Другое чужое слово не смогло остановить.

Гнездилов стоял ниже всех.

Он не спросил. Он никогда не спрашивал.

У самой стенки копали двое новых. Спиной к ней. Те, что держали лопату не так.

Мелкого они не видели. А увидели бы — не знали бы, что оно значит.

Гнездилов пошёл вдоль стенки.

Толкнул Загорулько в грудь. Обеими руками. От себя.

Второго достать не успел.

Стенка не упала. Стенка села.

Она пошла вниз пластом. Всей длиной сразу. Вместе с отвалом, лежавшим поверху.

Звук вышел короткий и мягкий. Страшного в нём не было ничего.

Наверху осело на полшага. Двое сверху съехали вниз на ногах.

Внизу не стало видно троих.

Загорулько вырыли сразу. Его завалило по грудь.

Второго звали Присяжнюк. Его нашли по сапогу. Вынули за минуту. Доской переломило ключицу.

Гнездилова не нашли совсем.

Копали руками. Лопатой было нельзя.

Ковтун лёг на живот. Он не выбрасывал землю, а разбирал её. Коротко, от себя, ладонями. И говорил при этом ровно, на счёт.

Его слушались все, и Туров в том числе.

— Тише берите. Тише. Тут не яма, тут пласт. Дёрнешь — сядет ещё.

Голову откопали на пятой минуте.

Он дышал. Рот был полон. Глаза закрыты. Лицо серое.

Дальше пошло медленно. Плечи вынули. Грудь держало. Тянуть было нельзя.

Вынули на двенадцатой.

Правую ногу раздавило ниже колена. Она лежала не так, как лежит нога. Рёбра слева ходили под рукой.

Он был жив. Дышал коротко и часто. Один раз, пока несли, открыл глаза и посмотрел мимо всех.

В околоток донесли на двух шинелях.

Врач вышел через полчаса, вытирая руки. Сказал два слова: жить будет.

И ещё три: в строй — нет.

Вечером я сел писать и не написал.

Всё, что просилось на бумагу, было выводом, а вывод мой стоил ровно столько же, сколько стоил утром, когда я его ещё не знал.

Первым сказал Ковтун, и сказал не про меня.

Он пришёл сам, стал у стола и ссыпал с ладони горсть сухой земли — на угол, где лежала новая табличка.

— Мелкое сыпалось с полчаса, — сказал он. — Оно, ваше благородие, всегда говорит. Оно раньше человека говорит.

— Ты видел полчаса и молчал?

— Я не молчал. Я в шесть глядел на отвал, а в семь спрашивал, чем крепим.

Он не прибавил ничего.

Земля так и лежала на углу стола, поверх новой таблички, и я её не смахнул.

В тот же вечер в порядок прохождения был вписан пятый пункт: тот, кто ведёт землю, имеет право остановить весь участок по первому признаку посадки, не дожидаясь ни офицера, ни подтверждения.

Первые четыре стояли с зимы: партии идут одновременно; наблюдатель и связь — с первой волной; захваченное разворачивают на оборону немедленно; у каждого старшего названа замена, и она принимает без приказа.