Я продиктовал его Михееву, и Михеев записал его в свою клеёнчатую книжку под первым номером новой страницы.

Ни одного слова без предмета.

Ниже список вышел короткий, в неполную страницу: против всякого слова стояло одно значение и один предмет. «Готово» вычеркнули из речи вовсе — во всех партиях и у всех ремёсел, — а вместо него положили два: «пошёл» — начинай, «садится» — уходи из-под стенки. Иных слов при работе не подавать. Всякому старшему прочесть список вслух перед своими и заставить повторить за собой.

Сорока слушал молча, и по нему одному было видно, чего стоил этот день: он не шутил с полудня.

Тарабрина я не наказал.

Он стоял и ждал, что накажу, и обоим было бы легче.

Одновременность придумал я. Ковтун увидел мелкое за полчаса и ещё утром спросил про крепь, а я услышал в этом вопрос о снабжении и не поставил его знание выше расписания. Потом я свёл на одном участке в одну минуту четыре ремесла и не свёл их слов. Ошибка была двойная, и обе её половины были мои.

Крепь мы поставили на другой день, и ставил её Ковтун, и спрашивали его теперь обо всём, что касалось земли, — до работы, а не после.

Наградной лист на Гнездилова, подписанный мною ещё в марте и засвидетельствованный Туровым левой рукой, ушёл в корпус в один день с донесением о происшествии. Обе бумаги легли в одну папку.

Михеев подвёл счёт по новой книжке, и счёт вышел такой.

Налицо двести пятнадцать из штатных двухсот пятидесяти, и офицеров из них трое: я, Туров и Белецкий. Некомплект — тридцать пять человек, а в этих тридцати пяти три офицерских места, двадцать один сапёр, двое по хозяйственной части и девять по партиям.

Двадцать один из тридцати пяти приходился на одну сапёрную часть. Прочее добиралось само собою, из наряда и из пополнения; сапёров не отдавал никто.

Потом он подвёл вторую строку, которой я у него не спрашивал.

— В строю двести тринадцать, ваше благородие. Гнездилова свезли, Присяжнюк с ключицей. Загорулько цел.

Он всегда считал две строки. Первая — сколько людей числится. Вторая — сколько нынче выйдет на работу.

Записку от Арсеньева привёз посыльный в девятом часу, когда в городке били колья — чинили за нами и за соседями, по моему же уговору.

Записка была в три строки, без обращения.

Работу приедут смотреть. От армии — начальник штаба; от фронта — офицеры Генерального штаба, командированные особо. Числа опытной атаки в записке не стояло.

Внизу, отдельной строкой, было приписано то, ради чего он, видно, и писал сам, а не диктовал:

«Показывают в один день три команды. Час общий».

Три строки в ведомости я видел своими глазами две недели назад, у него под линейкой: моя стояла между двумя другими. Тогда это значило, что на фронте готовят не один такой порядок. Теперь это значило, что нас поставят рядом и будут выбирать.