— А сами вы где будете?

— А я нынче стою наверху.

Второго числа с восьми утра на размеченном поле стояла та особенная тыловая скука, какая бывает только там, где всё готово задолго и остаётся ждать: люди сидели на скатах в тени от собственных шинелей, вода в баклагах нагрелась к девяти, муха ходила над конскими спинами ровно и деловито, и через каждые четверть часа кто-нибудь спрашивал у соседа, который час, хотя часы были только у троих на всё поле.

Пятнадцать месяцев мне ни разу не привелось смотреть, как то же самое делают другие. Мне всегда было чем заняться, а тпепрь можно посмотреть.

Первая команда начала в одиннадцать. У них были большие сапёрные лопаты с длинным череном, каких мне не выдали ни одной, потому что вместе с лопатами полагались сапёры, а сапёров мне толком не дали.

Проход они рвали не один.

Их штабс-капитан положил заряды в трёх местах, в двадцати шагах друг от друга, и считал вслух, и по счёту у него выходило, что три узких прохода стоят дешевле, чем один широкий, потому что широкий — это ворота, а в ворота смотрят все, кто напротив.

Вторая команда пошла в двадцать пять минут двенадцатого.

У них был полный городок с проволокой, и часы по расписанию, и людей больше, чем у меня, на добрую половину, и выправка, которой у моих не будет никогда; но не это было главное. Главное было в двух вещах, ни одна из которых мне в голову не приходила.

Подносчики у них шли не за партией, а рядом с нею, по отдельной узкой канавке, отрытой параллельно ходу в двух саженях, — и поэтому не мешали идущим и не ложились под то, что било по ходу.

А раненого от них вынесли не на носилках, которые в ходу не развернёшь, а на плащ-палатке, пришитой к лямке, — волокушей, и тянули её двое, а не четверо.

Я вынул полевую книжку и записал оба приёма, стоя у всех на виду.

Канавка стоила им одной ночи работы на партию. Волокуша стоила плащ-палатки и куска лямки.

При смотрящих поставили треногу с аппаратом, и молодой офицер полез под чёрное сукно снимать работу для отчёта, и пластину эту потом увезут, увеличат, наклеят на картон и подпишут с оборота числом и часом съёмки — точно так же, как поступили с германской позицией, лежавшей у меня в картоне под столом.

В половине двенадцатого через размеченное поле пошёл мужик с подводой.

Дорога к его полю лежала здесь раньше, чем городок, и он ехал по ней так, как ездил, надо полагать, с осени: не спеша, глядя перед собой, никого не спрашивая. Показ придержали. Штабс-капитан второй команды поднял ладонь, и его люди сели, где стояли, и минуту с четвертью все ждали, пока подвода пройдёт поперёк линии кольев и уйдёт в зелёный хлеб, стоявший вокруг размеченного поля стеной выше колена.