— Тогда назовите мне, что переменится от проверки, чего нельзя узнать без неё.

— Подноска, — ответил я.

И дальше говорил уже я, и говорил числами, потому что других доводов у меня не было.

Подноска у меня считана по мартовской воде, а идти придётся по майской земле.

По воде человек с ящиком идёт согнувшись, потому что иначе увязнет, и идёт медленно, и оттого его почти не видно. Расчёт мой на том и стоял: ящик доходит на четвёртой минуте, партия ждёт его три и работает две. По сухому тот же человек идёт вдвое быстрее и выпрямляется, потому что незачем горбиться. Ящик придёт на второй минуте. Партия будет ждать одну.

— Стало быть, вам от этого лучше, — сказал Арсеньев.

— Мне хуже. Он придёт на второй минуте живой один раз из трёх: идти он будет в рост и по открытому, а германец на второй минуте ещё не в убежище, он в окопе.

Арсеньев остановился.

— У меня по расчёту гранаты кончаются на восьмой минуте. По воде это значило, что подносчик успевает дважды. По сухому — что он успевает один раз и после этого его нет.

— Если я ошибусь в подноске на майской земле, — сказал я, — я узнаю об этом в день общей атаки, какое бы число ни назначили, и узнаю на восьмидесяти сразу. Проверка стои́т мне двух партий. Незнание стои́т мне всех.

Арсеньев слушал, глядя под ноги.

Потом достал из полевой сумки бумагу и подал.

Это были наградные листы, поданные мною в апреле с прежней полосы.

— Читайте фамилии вслух.

Я не стал читать. Я их помнил.

— В опытную атаку пойдут ровно эти, — сказал он. — Против имени числа нет, капитан. Я вам не мешаю. Я вам говорю, кого вы туда поведёте.

Мы дошли до конца колена и повернули назад.

— Вам ведь известно, за сколько объявляют число общей атаки, — сказал он по дороге. — За семь суток. За десять. Не раньше. Его сегодня не знает никто, и главнокомандующий фронтом не знает тоже: он знает срок готовности, а число ему укажут сверху. Вот отчего вам его и не назвали в апреле, а не оттого, что вас берегли.

— Это я понял ещё в апреле.

— Не понимаю тогда, чего вы ждали.

— Я не ждал. Я считал ночи.

Он усмехнулся одними губами, коротко и без веселья.

— Поздно уже. Полная подготовка идёт шесть недель. Восемь. Это счёт фронта, не мой.

— У меня две недели.

— И участок один.

Он остановился посреди дороги.

— Оттого и бьют по всей полосе, а не в одном месте: шесть недель на одном участке — и его видно за месяц. У вас, капитан, двести саженей и одно колено. Прятать вам нечем.

— Что вы с неё снимете? — спросил он.

— Две партии вместо четырёх. Возврат до рассвета.

— Этого мало.

Я постоял и посчитал ещё раз.