Но Демир нашёл конец этой долгой-долгой верёвочки-судьбы. Всё равно одного угла жертвенной звезде не хватало.

Де-Мир-Дже посмотрел на своё обнажённое плечо, отразившееся в зеркале. Тело мешалось непривычным — женским. Слишком мягким, слишком податливым. С плавными линиями и странной истомой, разливающейся по плоти.

Прошлое тело было грубым, мужским. Пахло и двигалось так, как Демир помнил. В нём архонт чувствовал себя привычно и комфортно, если бы не… Тот, в ком проснулся распорядитель жертвенных свадеб, оказался туп и прямолинеен. Всё, что кипело в нём, это больная страсть, неутомляемая жажда нежного и невинного.

Он гнил изнутри, но ещё не знал об этом, подсознательно пытаясь детскими страданиями отсрочить подступающий тлен. Взрослые уже не удовлетворяли ненасытную бездну, разверзающуюся в проклятом. Демир почувствовал даже слабый отголосок жажды древних богов в незаметно разлагающейся плоти.

Они очень хорошо совпали в целях, архонт и идеальный сосуд для осуществления его планов. Но распорядитель не мог побороть отвращения к извращённому разуму. Демир никогда не испытывал сладострастия от своего предназначения. Это была его обязанность — кормить древних богов, жестокая, но необходимость. Малым покупать большее. Страдание нескольких человек за жизнь целого народа. Он не колебался, делая выбор, но не получал удовольствия от терзаний жертв.

Этот же получал. Ещё крепкое тело, сплошь покрытое жёсткими рыжими волосами. Глаза ярко-голубые, на макушке — вихор догорающего огня. Белая кожа, здоровые зубы. Он казался красивым тем, кто не знал о гнили, медленно созревающей в его плоти.

Официально санаторий не являлся закрытым учреждением, поэтому у пациентов оставалась пусть относительная, но свобода. Выделялись даже несколько часов днём, когда они могли выходить за пределы санаторной ограды. Не все, конечно. Но тот, в чьём теле проснулся Демир, прекрасно умел манипулировать податливым на его чары женским персоналом. Белозубой улыбкой он покорил главврача, которая и выписала ему разрешение покидать пределы лечебницы.

Психушки, зло поправлял он про себя. Всё-таки — психушка, куда его отправили после нескольких покалеченных во время допроса. С ненормальной, особой жестокостью и изобретательностью. Но даже не за это. Спустили бы с рук, если бы удержался и не рубанул пальцы своему коллеге, который как-то нехорошо смотрел на него во время совместных операций.

Впрочем, всё к лучшему. Здесь и в самом деле было так хорошо и спокойно. И эти деревенские непуганые дети. Наивные и легковерные. Конфета из города в яркой обёртке, плюшевый мишка, обещание покатать на лодке по санаторному озеру, куда не пускают посторонних…