Гулким, каким-то чужим голосом.
Правда, тут же опомнилась, глаза приобрели привычную ясность, а голос — хрусталь колокольчика, вызывающий у мужчин бабочек в животе:
— Ясь, давай перенесём пироги, ладно? Я что-то устала сегодня. Честно, сверх всякой меры устала. А ты сходи за хлебом и молоком, поужинаем ими. Стройнее будем без пирогов, верно?
И засмеялась тихо и беспомощно.
Так что Яська решила больше не приставать к Аиде с глупостями, вроде похищения экспериментальных сорняков. Или вопросами, куда и зачем тётка отправилась в своё личное свободное время.
Глава двадцатая Ларик навещает отца
Ларик ехал в рейсовом загородном автобусе. Маленький трудяжка пыхтел, сопел, разбрасывал вокруг себя клубы дыма, скрипел тормозами на поворотах, но неуклонно поднимался в гору.
В спину бился быстрый говорок, две девушки негромко, но внятно вели беседу. Ларик не хотел прислушиваться, но волей-неволей приходилось.
— Я вот ходила последнее время с пауком на ноге и гнобила мастера. Почему он сделал мне его, почему не отговорил? Ведь видел меня, как рука поднялась наколоть это? Думала ещё, а почему сама захотела? А потому что соскучилась по ощущениям, потому что жизнь тогда кажется ярче.
Это могла быть его клиентка. Повернуться и посмотреть не захотелось. Всё равно в лицо, скорее всего, не узнает. Ларик поймал себя на мысли, что запоминает чужих людей только по татуировкам. Не вглядывается в лица клиентов.
Девушка продолжала щебетать.
— Давно ничего себе не делала. Поэтому первое, что увидела, так и сказала: «Давай!». Это было года два назад. А последняя капля: когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт!». Дома гляжу на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук меня разрушает. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство… Ну… Это лишь бабы поймут… Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!
На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса.
Ларик с удовольствием погрузился в безмолвие пустого салона. Шум чихающего мотора не мешал думать, в отличие от разговоров.
Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Почти незнакомый мужчина так и не подошёл к Ларику, избегал даже смотреть в его сторону. Словно проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Такая получилась прозрачная, но непробиваемая стена. От этого потеря мамы становилась ещё невыносимей.
Люди шептались за спиной, Ларик чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносилось: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребёнок-то тут при чем?».