Инга, судорожно прижимающая к себе Валю на палубе, за какую-то долю секунды (никто даже прореагировать не успел) вылетела за корму вместе с ребёнком. Вслед за ней, не удержавшись на завалившемся катере, оказались в воде и родители Даника. В общий шум ворвался и истошный вопль мальчика, спокойного до сих пор, но в одно мгновение оставшегося одиноким перед лицом смертельной опасности.
Несчастная женщина уже не слышала ни криков, ни рёва, ни всплесков. Она ещё мгновение всматривалась в пыль и ад, который создала земля, поглотившая самое дорогое, что у неё, Аиды, было.
А потом на мгновение ей показалось, что огромная, невероятно огромная птица накрыла их всех сверху крылом, и тень от него простиралась всё дальше, дальше, дальше — перекрывая кладбище, в которое превратилась уютная долина.
Аида потеряла сознание.
Глава двадцать седьмая Ларик впервые пробует смузи
Ларик бежал, бежал и бежал от ползучего ужаса, переворачивающего земляные пласты и вырывающего деревья с корнями. Что-то грохотало за его спиной, чей-то голос истошно, на самом надрыве нерва кричал вслед: «Тимошка, Тимошка». Эти невозможные рыдания сплетались в густом пыльном пространстве с рёвом и треском, и Ларик едва держался на грани, за которой вот-вот наступит равнодушие.
Правая ладошка, сжимающая колючую, обкусанную по краям игрушку, онемела. Ноги, ставшие на удивление хлипкими и неудобными, слушались невпопад. Он ещё не привык к тому, что у него есть ноги, и надеяться на них никак не мог. Ларик уже не понимал, бежит он или катится комочком, ничтожным перед лицом катастрофы. Его просто несло первобытным ужасом… Прочь… Не зная куда, не зная как, просто — прочь, прочь, прочь…
В какой-то особенно неустойчивый миг ноги так и подвели, он запнулся о ставшую вдруг высокой траву, упал ниц, лицом в землю, и лишь успел подумать, что всё пропало. А что именно — «всё», он не знал, но ощущал пропажу этого «всего», как нечто невыносимое и безнадёжное. Ларик больше не чувствовал ладонью игрушечную черепашку, которую он так боялся выпустить из рук. Она исчезла.
И тогда вдруг он услышал чей-то ласковый голос. С другой стороны добра и зла. Этот голос курлыкал, убаюкивал, успокаивал. Выносил из грядущего ужаса, отодвигал кошмар в прошлое.
И Каппа, присевший перед ним, жалким и измазанным землёй и экскрементами, поднялся и шагнул в кухню. Одним спокойным движением он перенёсся из прошлого в грядущее и теперь сидел за Лариковым обеденным столом, покрытым недорогой, но тщательно вытертой клеёнкой. А капли с древнего японского чудовища бились о клеёнку, не причиняя ей никакого вреда.