— Теперь всё? — тихо и устало спросил его Ларик, прислонившись к дверному косяку. — Эту историю можно считать законченной?

— Зависит от тебя, — ответил Каппа. — История закончена только для тех несчастных, что никогда так и не узнают, почему они погибли.

— Мне жаль, — искренне извинился Ларик. — Не буду врать, они все для меня совершенно чужие люди, чтобы убиваться по их безвременному уходу из жизни, но в глубине души мне действительно жаль. Это очень печальная история. Она рвёт мне сердце.

Каппа посмотрел на него прозрачными глазами, прикрытыми плёнкой век. Взгляд был грустный. Как и всегда, впрочем.

— Я не пойду до конца, — сказал Ларик, извиняясь. — Больше ничего не хочу знать.

— Это твоё право, — согласился Каппа. — Я отпускаю тебя. Ненадолго.

— А навсегда никак нельзя?

— Нельзя, — покачал головой Каппа. — За тобой охотились, а я тебя нашёл. И спас. Теперь я за тебя в ответе. Поэтому отпускаю, пока Дем опять не вернётся. А он вернётся. В ночь падения яблок. Может, и раньше, но через двадцать пять лет — точно.

Ларик засмеялся:

— Тогда мне уже…

— Думаешь, в пятьдесят меньше хочется жить? Поверь древнему японскому чудовищу: чем дольше живёшь, тем больше к этому привыкаешь. И тем труднее уходить.

Тут мастера осенило.

— Зато я теперь знаю, кто ты, — воскликнул он. — Ты — моё второе «я». Мой внутренний голос. И оберёг. Но почему ты в таком странном виде? И капает с тебя постоянно…

— Потому что! — ответил птице-черепаха. — Каков ты, таков и твой внутренний голос.

— А тогда… Раз так… Я сделаю тату. Тату Каппы, — загорелся Ларик. — Себе. На всё плечо. Единственное и неповторимое!

— А вот уж нет. Увольте, — тут же, словно уже ждал подвоха, заартачился Каппа. Голос его стал непривычно капризным. — Сохрани меня в тайне. Это обязательное условие.

— Ну вот, началось. А я уже показал тебя Яське…

— Значит, теперь, как порядочный человек, ты должен на ней жениться, — сказал Каппа.

Как-то особо омерзительно усмехнулся и по своему ужасному обыкновению начал истончаться и таять.

* * *

Ларик изумлённо оглядывал вечернюю набережную, блестевшую разноцветными огнями в ночи. Море отражало их, перерабатывало, многократно увеличивало и посылало обратно. Как ни на что не годный мусор, вместе со щепками, раскисшими листьями и дохлыми медузами. Светились мерцающим неоном вывески вечерних кафе, несанкционированно вырывая у ночи ещё кусок бессонницы.

Столовая «Парус», кафе «Лагуна», бар «Флибустьер». Музыка гремела со всех сторон разная, но неизменно традиционная по тональности и непритязательному набору тем. Где-то страдали, где-то радовались, но суть примитивных ритмов была одна — любовь.