Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню пришлось не легче. Он пытался вспомнить, глядя в автобусное окно, какой вид тогда был у отца. На самом деле такой, словно тот имел право не подойти к Ларику. Ничего не сделать. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо.

«Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый из переполненного скорбью пространства.

Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух по имени покойную не называл. Под вопросительными взглядами на поминальном застолье отводил глаза. Наполнился до краёв личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушёл. Как он жил до похорон и как — после, Ларик не знал.

И ехал в полную неизвестность, в дальнее село. Откуда приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул. В унисон с его вздохом автобус, пронзительно скрипнув тормозами, остановился на пыльной площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты деревенских автобусов заканчиваются на таких вытертых колёсами пятачках перед сельскими магазинами.

Мастер остался единственным пассажиром к концу пути. Он спросил водителя, когда отправляется назад последний рейс, и вышел под пронзительное знойное солнце. Автобус радостно зафырчал и газанул вниз с горы.

Ларик оказался один на пустынной улице. До возвращения автобуса было несколько часов. Он успеет.

Пошёл по растрескавшемуся асфальту вниз. Единственное направление, так что раздумывать не приходилось. В бумажку не заглядывал, адрес у него намертво закрепился в голове. Так много раз Ларик смотрел на этот конверт, единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но оболочка с адресом осталась.

Ведомый потрёпанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином. Так мастер слышал от соседей, знавших их семью ещё во времена, когда все они жили вместе. И мама тоже несколько раз обмолвилась.

Ларик толкнул свежевыкрашенную калитку. Она поддалась беззвучно, мягко, как и положено у крепкого хозяина. В ухоженном дворе перед непременной на юге летней верандой стояла сушилка с бельём. На ней не было ни женской, ни детской одежды. Суровое полотенце, тёмный пододеяльник в клеточку, несколько застиранных ветхих рукавиц для работы в саду и мужская старая, но ещё добротная рубашка.