У мастера сжалось сердце от жеста, которым она опрокинула лицо в ладони. Мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись от невыносимой боли.

Рядом с мамой стоял отец. Невероятно огромный и жуткий, и Ларик вдруг понял, что сейчас смотрит на мир глазами маленького ребёнка. Когда ушёл отец, ему исполнилось… Два года? Три? Явно не больше.

Взгляд малыша упирался в колени великана: бежевые летние брюки, очень мятые, видимо, чисто льняные. Эта натуральная мятость придала достоверности происходящему. Так же совершенно реально мастер осознал, что на нём самом вовсе не надетые наспех шорты, а короткие джинсовые штанишки на лямочках. На непривычно слабых ногах неудобно давило резинкой светлых носочков и ещё — застёжкой крошечных сандаликов.

— Я видеть его не могу! Понимаешь, меня трясёт, когда он ко мне прикасается! — ворвался в ночную тишину голос, перекрывая все привычные Ларику домашние звуки.

И успокаивающий такт старинных часов-ходиков, и отдалённое покашливание соседских собак спросонья, и уютный шелест листвы большого мандаринового дерева об окно спальни. Голос отца убивал все привычные звуки, и от этого становилось жутко, безнадёжно и тоскливо.

— Этот подменыш… — голос стал звучать тише.

Кажется, отец чего-то сам очень боялся. И истерично орал, словно мог напугать это страшное криком. В панике и не понимал: вот так он, наоборот, убивает привычное, родное, то, что на самом деле может защитить от непостижимого инфернального ужаса.

— Я не могу жить с ним под одной крышей, пойми. Он жуткий, словно не из мира сего.

Отец, скрипнув половицей, присел на корточки перед мамой. Она не смотрела на него, закрывшись руками.

— Это не наш сын. Зачем ты привела его в мой дом?

Наконец-то Ларик услышал тихий, но твёрдый голос мамы, пробившийся сквозь ладони.

— Это ребёнок. Несчастный настрадавшийся ребёнок. Я не брошу его.

— Это не ребёнок, — баритон отца перешёл в визг. — Ты не знаешь, что за силы тебе его подкинули! Чья кровь в нем течёт? Может, проверим, человеческая ли это кровь вообще?

Мама отняла руки от лица, и сердце Ларика затопила безбрежная нежность, когда он увидел её серые, добрые и родные глаза. Мастер понял, как он соскучился. Ему захотелось плакать, но он маленьким комочком сжался в углу, стараясь казаться как можно незаметнее. Не мог позволить себе такую роскошь: плакать. Отец разозлится ещё больше, если Ларик заноет.

Малыш давился невысказанным всхлипом. Очередная волна страха поднялась в нём, заполняя всё маленькое, худенькое тельце.

— Это МОЙ ребёнок! — мама сказала так уверенно, что Ларик физически ощутил непробиваемую крепость слов. — Я — его мать. И никому не дам в обиду. Если ты хочешь уйти — уходи! Мне больше нечего тебе сказать.