— Ты мой… — сказала Анге, опускаясь на твердое и напряженное.
Криди застонал, когда ее тело приняло его плоть. Чудовищным усилием он удерживался от движений, позволяя Анге самой управлять соитием. Лапы кота скребли землю, потом глаза на миг наполнило безумие, он рванулся, входя глубже, Анге охнула — от боли и наслаждения одновременно, Криди отпрянул — и забился в судороге оргазма. В следующий миг Анге застонала и обвилась вокруг него, сжимая дергающуюся плоть кота между бедер. Они прокатились по земле, судорожно целуясь, в какой-то миг Криди не удержался и вонзил когти ей в спину, отдернул лапу, но Анге даже не ощутила боли. Она зарылась лицом в мягкий мех на лице Криди, почувствовала пряный запах его тела.
Наконец они оторвались друг от друга. Теперь уже Криди опустил голову ей на грудь, обнял — втянув когти. Прошептал:
— Прости, я сделал тебе больно…
— Ты сделал мне хорошо… — ответила Анге. — Лучше всего на свете. Ты… ты мой герой… ты меня не ранил, ты был нежен…
Криди заглянул ей в глаза. Сказал негромко:
— Я делал это в мечтах тысячи раз. Ты — моя жена, ты — моя любовь.
— Несмотря на эпос? — спросила Анге.
— К дьяволу все эпосы на свете… — прошептал кот. — Напишем новый!
Глава 8
Глава восьмая
Доктор Соколовский открыл крышку контроллера, аккуратно взял болтающийся разъем оптоволоконного кабеля и защелкнул в гнездо. Красный огонек на панели сменился желтым, потом зеленым.
Лев откашлялся и позвал:
— Марк?
— Да, доктор? — голос искина был неожиданно звонким.
— Извини за поведение командира. Что-то он был не в духе.
Экран на стене засветился, появился Марк — но на этот раз не в образе великого писателя, почтенного и седовласого, сидящего в плетеном кресле посреди яблоневого сада. Теперь за спиной Марка были спокойные, медленно текущие воды Миссисипи, а сам он превратился в своего знаменитого персонажа — босого мальчишку лет двенадцати, с копной светло-русых кудрявых волос, в штанах на лямках и заношенной клетчатой рубашке, явно перешитой из какой-то взрослой одежды. Был летний день, тихий и спокойный, погруженный в дрему, возможную, наверно, только в американской глубинке девятнадцатого века. В руке Марк — впрочем, быть может, стоило теперь называть его Томом? — держал самодельную дымящуюся трубку, вырезанную из сухого кукурузного початка.
Лев нахмурился и погрозил изображению пальцем.
Трубка в руках Марка сменилась погрызенным початком вареной кукурузы.
— Думал, это вас поддержит, доктор, — засмеялся мальчишка.
— Я курю трубку, поскольку я старый, — сказал Соколовский. — И это мой способ самовыражения. А детям курить строго запрещено!