Я вопросительно приподнял брови и уточнил:

— Кто его увёл? Куда?

— Не знаю… — повторила Семичастных.

И тут же добавила:

— Милиционеры.

Мои брови уже без моей подсказки приподнялись ещё выше. Я взглянул на спины топтавшихся у входа на танцплощадку дружинников. Тем не было до нас дела: они рассматривали танцующую молодёжь и чуть покачивались в такт звучавшей из колонок мелодии.

Я снова посмотрел на Шуру.

Та правильно поняла мой немой вопрос и сообщила:

— Зарубин поругался с парнем. Не знаю, почему. Мы вышли — они уже дрались. Тот парень повалил Генку на землю. Рассмеялся. А Генка… он вскочил и махнул ножом. Я сначала не поняла, что произошло. А потом увидела: с руки того парня текла кровь. Вон туда.

Семичастных снова указала на лужицу. На земле задрожала тень от её руки. Шурины подружки дружно взглянули на кровавое пятно — Надя вновь скользнула взглядом по кустам.

— Что было потом? — спросил я.

— Генку арестовали, — ответила Семичастных.

Она шмыгнула носом.

Я уточнил:

— Вот так, сразу?

Шура кивнула — вместе с ней кивнула и тень на земле.

— Я даже не испугалась… сначала, — сообщила Шура. — Потом… кровь. К Генке подошли милиционеры. Трое. Забрали у него нож. Он отдал. Они его увели. И того парня. С кровью. Только перевязали его сперва. Так быстро… Я так и стояла на месте. Смотрела.

Шура провела рукой по глазам — размазала по лицу тушь. Некрасиво скривила губы. Я невольно вспомнил, что похожие тёмные разводы появились у неё на скулах и тогда, летом этого года, после разговора со мной.

«…Плачут гитары, ну что же пусть…» — вылетели за пределы танцплощадки звуки Фединого голоса.

Семичастных вынула из кармана носовой платок, почти бесшумно высморкалась. Взглянула на Надю — будто бы виновато. Она словно признала свою вину в том, что на земле около забора появилась кровавая лужица.

— Парня-то он куда ранил? — спросил я.

Шура пожала плечами.

Затем сказала:

— В руку. Наверное. Они ему руку забинтовали.

— В руку, в руку… — подсказали стоявшие около Семичастных девицы.

Одна из них ткнула себя пальцем в плечо и уточнила:

— Вот сюда.

— Жить будет, — сказал я.

Девицы закивали и заверили:

— Он сам ушёл.

— Только бледный.

— В больницу… наверное.

«…Почему в семнадцать лет, — добавил со сцены Володин, — песня немного грустна…»

Я пристально посмотрел на Шурку и сказал:

— Всё нормально будет. Теперь.

Семичастных закивала головой. Она не отвела взгляда, смотрела мне в лицо.

Надя этого будто бы не заметила: преспокойно разглядывала красоты ночного парка.

— Генка сам виноват, — сказал я. — Потому что дурак.

Семичастных опять кивнула.