Голова сразу закружилась. Девять процентов… восемь… шесть…

— Доктор, вы в порядке? — Фёдор заметил, как я покачнулся. — Вы бледный как мертвец!

— Все нормально. Это мой естественный цвет лица, — прошептал я. — Сколько еще до клиники?

— Три минуты! Может, две, если Антон не убьет нас раньше!

— Я вас всех переживу! — огрызнулся Антон, влетая в поворот на скорости восемьдесят километров в час. Машина накренилась, но удержалась.

Три минуты. Сто восемьдесят секунд. При текущей скорости потери энергии Анна протянет до больницы. Но что потом?

У меня останется четыре процента силы — кот наплакал. Этого не хватит даже на полноценную диагностику семени тьмы, не говоря о его извлечении. Нужен план. Нужны помощники. Нужно чудо.

Антон влетел на территорию «Белого покрова», проигнорировав шлагбаум — тот просто сломался от удара. Охранник только махнул рукой и полез звонить начальству.

Резкий тормоз у входа в приемный покой — машина встала боком, оставив черные следы на асфальте. Я вывалился из дверцы, все еще держа Анну.

— Спасибо за помощь! Дальше я сам! — кивнул я охранникам.

— Мы подождем здесь! — крикнул Федор. — Если что нужно — звоните! И держите нас в курсе!

Конечно, подождете. Профессиональная охрана не бросает пост, даже если он уже полностью провален. Гордость и чувство долга — иногда это важнее логики.

Я ворвался в приемный покой, едва не снеся дверь плечом. Дежурная медсестра — Валентина Сергеевна, женщина лет пятидесяти с добрым лицом — подскочила со стула, опрокинув чашку с чаем.

— Доктор Пирогов! Святые угодники, что случилось⁈ — сразу вскрикнула она.

— Готовьте реанимацию! — велел я. — Девушка, двадцать семь лет, отравление неизвестным нейротоксином! Брадикардия тридцать шесть ударов в минуту, брадипноэ шесть вдохов в минуту, кома третьей степени по шкале Глазго!

— О господи! Сейчас, сейчас! — она схватила телефон внутренней связи, лихорадочно набирая номер. — Алло, реанимация? Это приемный покой! Готовьте палату, экстренный случай! Критическое состояние! Доктор Пирогов везет!

Две санитарки — здоровенные женщины, способные поднять двухсоткилограммового пациента — выкатили каталку. Я аккуратно уложил Анну на белые простыни, проверил пульс на сонной артерии — еле прощупывается, нитевидный.

— В реанимацию, бегом! — скомандовал я. — И вызовите дежурного анестезиолога!

Мы помчались по коридору. Поворот налево — кардиология. Длинный коридор — терапия. Еще поворот — путь к реанимации…

И тут из бокового коридора выскочил доктор Смирнов. Владимир Петрович — хороший врач, но вечно паникующий. Лицо белое, как больничная простыня, глаза безумные, дешевый галстук сбился набок. Халат заляпан чем-то бурым — то ли кровью, то ли борщом, то ли и тем и другим.