— Мэтр, я тут видимо что-то не так сделал, а что именно – понять не могу. Подскажите, будьте добры.

— Это из-за воришки? – оп-па, а Вы, уважаемый, здесь руку на пульсе плотно держите. За день патрули много всяких натаскали, Вы что, о каждом в курсе? Или это особый случай?

— Точно, вроде сделал все как положено, а наши на меня волками смотрят. Что не так то?

— Да уж, герой, наворотил ты дел. Понимаешь, есть законы писанные, а есть неписанные. Так вот, не принято у наших таких мальцов догонять. Этот бедолага дважды-то не через полицию попадался – хозяева ловили, да к нам приводили – здесь уже деваться некуда, приходилось оформлять. А ты сам поймал, сам доставил – ну и кто ты после этого? Знаешь, что ему сейчас будет?

— Слышал уже. Помочь как-то можно?

— Что, совесть заела? Или перед своими оправдаться желаешь?

— Мэтр, я ведь не на исповедь, а за советом пришел.

Гурвиль поморщил лоб, пожевал губами, почесал подбородок…

— Не знаю. С ним работает кто-то из прокурорских. Подберет наши бумаги, допросит… ну как допросит – напишет, что сочтет нужным – парень все равно неграмотный, потом обвинительное заключение, и в суд. Дел минут на пятнадцать. На суде заключение прочитают, спросят мальчишку – признает ли себя виновным и все, тоже пятнадцать минут, и к палачу. Обычное дело.

И вот здесь Жану стало страшно.

Когда-то, в конце восьмидесятых, лихой опер после работы частенько заезжал в Следственный отдел КГБ, пропустить с приятелями-следаками грамм по двести. От нечего делать читал уголовные дела конца тридцатых годов — тогда шла волна реабилитаций по заявлениям родственников, и тонкими, страниц на пятнадцать-двадцать, расстрельными делами были буквально завалены кабинеты следователей. И все они были как под копирку. Показания кого-то, протокол обыска, на котором ничего не найдено и не изъято, протокол допроса обвиняемого, в котором честно написано, что ни в чем виновным себя не признает. А потом обвинительное заключение: «Враг, не разоружился». И протокол особого совещания. «Подсудимый, Вы признаете себя виновным?» «Нет» Суд удаляется на совещание. Через пять минут «К высшей мере пролетарской защиты». И еще через пятнадцать минут – справка о приведении приговора в исполнение.

А дальше современные справки – заявитель расстрелян, следователь расстрелян, всем спасибо, все свободны.

Не пытали, даже не угрожали – зачем, если все уже предопределено? Все записывали честно, а конец один. И для тех, за кем записывали, и, немного позже, для тех, кто записывал.

Нет, здесь и сейчас такого не будет!