Телефон зазвонил снова.

Я даже не посмотрел на экран, прежде чем ответить.

— Да.

— Егор Андреевич, добрый вечер. Простите поздно... Это Виктория, мама Арсения.

Я выпрямился.

Час от часу не легче.

— Слушаю.

— Я хотела... — Она запнулась, и я уже заранее почувствовал раздражение. — В общем, извиниться за ситуацию в школе. Арсений признался, что сам начал. Я поговорила с ним очень жестко. Мне неприятно, что это коснулось вашей семьи.

Я молчал.

— Егор Андреевич?

— Да. Я слушаю.

— Просто... — Она опять замялась. — Дети иногда повторяют то, что слышат у взрослых. Это не оправдание. Но вы понимаете.

Понимаю ли я.

О да.

Вопрос только в том, что именно.

Что другие семьи уже обсуждают мой брак?

Что дети в школе знают о нас больше, чем я готов был признать?

Что мой сын теперь — мальчик “из той семьи, где отец ушел к другой”?

Или что я сам, возможно, слишком долго считал свои ошибки частным делом, пока они не стали общественным знанием?

— Понимаю, — ответил я наконец. — Благодарю за звонок.

Она явно ожидала чего-то еще, но я уже отключился.

И сразу набрал другого человека.

Психолога.

Контакт которого мне месяц назад, с почти издевательской деликатностью, скинул Игорь — мой адвокат.

Тогда я даже сохранять не хотел. Сохранил. Из гордости, наверное. Или на случай, если совсем припечет.

Похоже, приперло.

Гудки шли долго.

Я уже собирался сбросить, когда в трубке раздался спокойный мужской голос:

— Добрый вечер.

— Мне дали ваш номер, — сказал я. — Я... хотел бы записаться.

Ненавижу эту фразу.

Хотел бы записаться.

Как будто в ней есть хоть что-то от меня настоящего.

Как будто я не стою сейчас посреди собственной кухонной пустоты с ощущением, что все, что я называл контролем, давно превратилось в муляж.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Егор Берестов.

— Когда вам удобно?

Я открыл рот, чтобы сказать привычное “после шести” или “подстройтесь под мой график”, но вместо этого вдруг произнес:

— Как можно раньше.

Пауза.

— Завтра в восемь утра устроит?

— Да.

— Тогда до завтра, Егор.

Когда связь оборвалась, я еще какое-то время стоял неподвижно.

Завтра в восемь.

Вот до чего я дошел.

Человек, который всегда решал чужие проблемы, идет к другому человеку, чтобы тот помог разобраться с его собственной жизнью.

Унизительно.

И, если честно, очень запоздало.

Я прошел в спальню и остановился на пороге.

Мирослава забрала не все вещи. Или, может, не самые заметные. На туалетном столике все еще лежала ее заколка. В шкафу — темно-зеленый кашемировый свитер, который она любила носить дома по воскресеньям. На полке в ванной — почти пустой крем для рук. На тумбочке с ее стороны кровати — книга, заложенная бумажным стикером.