Но он опускается передо мной на одно колено. Так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
От него пахнет не потом и дешевым табаком, а хорошей кожей, ночным дождем и чем-то неуловимо горьковатым, терпким. Полынью и вереском.
Вблизи его глаза кажутся бездонными омутами, в которых можно утонуть.
— Тише…
Его голос, только что обещавший смерть, теперь звучит неожиданно мягко, глубоко и бархатисто.
Он медленно протягивает руку. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Сил больше нет.
Его пальцы — грубые, в мозолях от меча, но удивительно теплые — осторожно, почти невесомо касаются моего подбородка, заставляя поднять лицо.
Затем скользят к шее, туда, где лезвие ножа оставило царапину.
Его прикосновение обжигает. Не болью. Чем-то другим. Странным, забытым чувством защищенности.
Он хмурится, разглядывая капельку крови на моей коже, и в его черных глазах я вижу не похоть, не жадность, а тревогу. Настоящую, живую тревогу.
— Как ты, Милена?
Дурная весть
Мое имя, произнесенное им, звучит странно.
Не так, как произносил его Рейкар — с собственнической гордостью, и не так, как звали друзья. В этом низком, рокочущем голосе слышится застарелая, горькая нежность.
Я вздрагиваю всем телом и невольно отшатываюсь. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова срывается в бешеный галоп.
Откуда?
Откуда он меня знает?
Я вглядываюсь в его лицо — суровое, с резкими чертами, покрытое щетиной и шрамами. В эти черные, бездонные глаза, которые смотрят на меня с такой нежностью и болью, что мне становится не по себе.
Я вижу его впервые.
Я готова поклясться в этом на крови.
Будто почувствовал мое смятение, мужчина замирает. Его рука, которая все еще касалась моей щеки, медленно опускается. В его темных глазах на мгновение мелькает недоумение, сменяющееся горькой, почти детской обидой, которую он тут же прячет за маской ледяного спокойствия.
— Неужели ты меня не узнала? — спрашивает он глухо. — Прошло много лет, Мила, но я не думал, что столичная жизнь сосем вытравила у тебя память о доме.
Мила.
И тут меня осеняет.
Догадка вспыхивает яркой молнией, обжигая стыдом.
Он не знает меня. Он знает ее.
Ту девочку, чье тело я заняла двадцать лет назад и которая выросла в этих лесах, на землях барона Веррана.
Я смотрю на его одежду — качественная кожа, но без столичного лоска. Меч — рабочий, боевой, а не парадный. Властный взгляд человека, привыкшего, что его приказы исполняются беспрекословно, но при этом человека, который не боится замарать руки работой.
И в памяти всплывают обрывки рассказов Эльзы.
«Валериан Торн… сын генерала, ушедшего в отставку и поселившийся неподалеку… он так смотрел на нашу Милочку… а потом стал Хранителем Северных Угодий».