— Вишь, шалавы, и про вас Высоцкий песню написал.

Этого Высоцкого поминали чуть ли не все встречные. Надя помнила, что про него рассказывали на уроках литературы, но кто те уроки учил? Хотя теперь она удивлялась, как человек, который пел песни, годившиеся, казалось, только для радио «Шансон», мог попасть в учебник по литературе.

* * *

Тринадцатого апреля их собрали после завтрака, сделали перекличку, и загрузили в еще один разваливающийся автобус. Двадцать одну женщину и одного милиционера. Сделав еще раз перекличку, сержант застегнул портфель с бумагами и скомандовал водителю: «Трогай». Тот хохотнул, что потрогать не получится, через капот не дотянуться, закурил какую-то ужасную папиросу, сразу провонявшую весь салон тошнотворным запахом и завел двигатель.

Попетляв по Москве, автобус выехал на Ярославское шоссе и не спеша затарахтел на север. Часа через два проехали Сергиев Посад, почему-то называвшийся Загорском, а после этого по дороге попадались только какие-то деревни, серые, еще безлистые лески и болотца. Пейзаж был настолько однообразным, что Наде начало казаться, что они ездят по кругу.

Наконец, дернувшись и особо жутко крякнув, автобус резко затормозил возле какого-то барака. От резкой остановки все чуть не повалились со своих мест и начали вперебой костерить водителя. Тот довольно усмехнулся и, пыхнув своей вонючей папиросой, которую, наверное, не выпускал изо рта, сказал:

— Зато проснулись. Конечная, транспорт дальше не идет. Просьба пассажирам покинуть автобус.

— Всё, бабы, вылезай. Вот ваш сто первый километр, — сказал милиционер, в отличие от водителя, энтузиазмом не пылавший.

* * *

Поселили их в том самом бараке, возле которого и остановились. Все оказалось просто и ужасно. Двухъярусные нары с комковатыми матрасами, набитыми соломой, умывальник в конце коридора, коричневатая вода для питья из колодца, расположенного метрах в двухстах и туалет во дворе. Отопление печное. Вместо тумбочек и шкафов — ржавые гвозди, вбитые в стену. Еда трижды в день, утром и вечером в бараке, днем — на рабочем месте. Топит печку и убирается в бараке дежурная.

Спецодежду им выдали в первый день. Болотные сапоги сорок последнего размера, ватные штаны и телогрейки, предназначенные для двухметровых мужиков и две пары портянок. Так что остаток дня все пытались довести спецовки до того состояния, которое позволит ими пользоваться.

Надя чувствовала себя как в фильме ужасов. Обезьянник и приемник переживались спокойнее, они ничем не отличались от тех, в которых она побывала по молодости и дурости в своем времени, но это… просто напоминало ад. И самым странным было то, что никого не удивлял ни сортир в виде вонючей деревянной будочки, ни вода в ведрах, ни гвозди в стене.