— Ну и как, помогло? — не удержался я от усмешки. — Денег, наверное, содрали с вас, как с великого князя.

— Всё-таки странно, — не унимался Михаил Павлович, игнорируя мой вопрос. — Вы — боевой генерал, и вдруг занимаетесь врачеванием. Откуда сие умение?

— Вас какой ответ интересует? — спокойно ответил я. — Приличествующий дворцовому этикету, или всё как есть — прямо и честно, по-военному?

— Мы с вами люди военные, — отрезал великий князь. — Говорите как есть.

— Хорошо. Судя по всему, ваше императорское высочество, главные ваши проблемы — здесь и здесь, — я слегка коснулся пальцем своего виска, а затем груди. — Головные боли, звон в ушах, мушки перед глазами. Особенно когда нервничаете или гневаетесь. Сердце колотится, будто хочет вырваться, в висках стучит, а в пальцах порой возникает неприятное онемение. В тяжёлые моменты — приливы крови к лицу и даже носовые кровотечения. Ваше германское лечение, — я позволил себе бросить оценивающий взгляд на его одутловатое лицо и мутные глаза, — судя по всему, не принесло облегчения. Продолжать или достаточно?

Наступила тишина. Вся надменность словно вытекла из Михаила Павловича. Он медленно откинулся в кресле, его взгляд, ещё недавно жесткий и ироничный, стал рассеянным и озадаченным.

— Пожалуй… достаточно, — наконец выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а глубокая усталость и смутная тревога.

Николай, не отрываясь, следил за нашим разговором, и в его взгляде читалась напряжённая тревога.

— Пётр Алексеевич, что всё это значит? Скажите прямо: вы можете помочь Михаилу?

По сути, я только что описал Михаилу Павловичу гипертоническую болезнь в самой запущенной стадии. Дальше — лишь вопрос времени: инсульт или инфаркт.

— Если говорить о последствиях, ваше величество, то далее грозит либо удар сердечный, либо апоплексический. И, судя по всему, это может случиться в любой момент.

Слова повисли в воздухе тяжёлым звоном. Император, будто подавившись, резко кашлянул в кулак. Лицо Михаила Павловича стало восковым, бескровным.

— Прошу прощения, не хотел пугать, — тут же смягчил я тон. — Но когда это произойдёт — не в моей власти судить. Может, завтра, а может, через пять лет. Это решает один лишь Всевышний.

— И что же, неужели ничего нельзя предпринять, Пётр Алексеевич? — в голосе императора прозвучала редкая, почти отчаянная неуверенность.

— Как совершенно справедливо заметил его императорское высочество, я — не дипломированный доктор и лечить не умею, за неимением соответствующего образования. Мои познания… иного свойства.