— А ты сам-то чем заняться думаешь? — осторожно сменил тему товарищ.

— Даже не знаю. Не думал как-то. Попал в пластуны — ну и хотел служить, покуда служится. А теперича и не знаю…

— Так просись в кашевары! — оживился сосед. — Должность уважаемая, и сытый всегда. А, Мефодий? Ей-ей, дело говорю.

— Ну да, а что… — Мефодий задумался, и в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на интерес. — Дело не хитрое, обучусь. Кашеваром можно и хромым. Только как я с костылём-то кашеварить буду? Котлы вон какие тяжелые.

— Зачем с костылём? — усмехнулся сосед. — Попросишь Тихона, он тебе ногу из дерева соорудит. Ты видал, какие он штуки делает? Он мастер знатный, голова у него светлая. С его ногой хоть пляши.

Мефодий невольно хмыкнул. Робкая улыбка мелькнула на губах. — Плясать… С одной ногой-то?

— А что? — подмигнул сосед. — Пластуны и на одной ноге спляшут, если приказ будет. Ты главное, Мефодий, выздоравливай. Остальное — приложится. Сам слышал: есаул слово дал. А есаул просто так ничего не обещает.

Мефодий помолчал, потом осторожно, словно напоминая себе, повторил: — Пластуны не сдаются… Пластуны своих не бросают…

— Во-во, — кивнул сосед и откинулся на подушку. — Вбивай себе в мозг, как есаул велел.

За окном лазарета раздавались какие-то звуки, в палате, было тихо и почти спокойно. Мефодий погладил культю через одеяло и впервые за долгие дни подумал не о том, что потерял, а о том, что еще может сделать.

— Кашевар так кашевар, — прошептал он одними губами. — Авось не пропадем.

И, словно услышав его, с койки напротив донеслось одобрительное: — Вот это разговор, пластун. Вот это по-нашему.

Неожиданно за дверью послышался шум и гул голосов. Дверь распахнулась — на пороге стояла совсем молодая девушка. Невысокая, со сбившимся на голове платком, она тревожно обводила палату глазами и, увидев Мефодия, вскрикнула и кинулась к нему.

— Мефодюшка! Живой! — Она обняла его и, не переставая осторожно ощупывать, словно проверяя, взаправду ли он здесь, твердила сквозь слёзы. — Живой… Любый мой… Живой…

— Агриппа… Приехала… — Голос его сорвался. Слёзы текли по лицу, и он не пытался их вытереть.

— А как же, Мефодюшка! Как только смогла, так и к тебе. Батюшка мой не пускал одну, пришлось обождать. Я с твоим батей приехала.

Мефодий медленно откинул край одеяла, кивнул на культю. Глаза его потемнели, скулы резко обозначились на осунувшемся лице.

— Вот… Теперича одноногий я, Агриппа. — Голос его стал жёстким, чужим. — Можа, не глянусь я такой тебе. Так ты не терзайся. Скажи прямо сейчас.

Агриппа отстранилась, взяла его лицо в ладони и, глядя прямо в глаза, тихо, но твёрдо сказала: — Никогда больше не говори так. Ты сейчас обидел меня — как, и обсказать не могу.