Павел задумался, но я уже вошёл во вкус:

— Древние греки везде внедряли гигиену. Гигиенос — значит «здоровый». То бишь разработали правила, которые необходимо соблюдать для сохранения здоровья и продления жизни. Регулярно мыться, чистить зубы и справлять нужду в отведённом месте. Это, если коротко. А теперь посмотрите на европейцев: они гадить во дворцах перестали совсем недавно. Павел Николаевич, когда же вы поймёте? Не мы должны смотреть им в зад, а они — нам. Перенимать у Запада только действительно нужное и прогрессивное, а не всякое дерьмо и прочую похабщину.

Я осёкся, поймав себя на том, что зашёл слишком далеко и мои доводы вот-вот перестанут укладываться в их картину мира.

— Пётр Алексеевич, мне кажется, вы слишком категоричны, — мягко попытался урезонить меня цесаревич.

— Александр Николаевич, в Париже вонь, в Лондоне смрад, дышать нечем, и они ещё учат нас, как жить. Да, у нас тоже не везде хорошо обстоят дела, но не в таких же масштабах. — Я махнул рукой. — Да бог с ними, с просвещёнными европейцами. Своего дерьма хватает. Вон, наша аристократия: многие русского языка толком не знают. Считать родной язык не нужным — это норма? Говорить по-русски — фи, моветон. Родной для них — французский. Я не спорю, знать иностранные языки необходимо и полезно, но в остальном — увольте. — Я откинулся на подушки и уже спокойнее добавил: — И полно об этом, весь кайф поломался.

— Что простите, поломали? — не понял Павел, нахмурив лоб.

— Кайф. Вернее, кэйф, — поправился я. — Арабское слово, означающее удовольствие, наслаждение, блаженную негу. Переводите как вам больше нравится. — Я устало вздохнул.

— Так вы что, Пётр Алексеевич, арабский знаете? — удивился Александр.

— Нет, Александр Николаевич, отдельные слова и выражения, не более того.

— Ты же не будешь возражать, Пётр Алексеевич, что европейцы опережают нас в хозяйственных и технических вопросах? — неожиданно влез Павел в разговор.

— Не буду и даже признаю нашу отсталость во многих вопросах. И в этом наша вина. Глухая дремучесть и безграмотность крестьянства, вопиющая отсталость в сельском хозяйстве и, конечно, крепостное право. — Я говорил спокойно, но с нажимом. — Этим правом в нас тычут и смеются над нами.

Я незаметно следил за реакцией Александра. Он нахмурился, и недовольство явственно проступило на его лице. Повисла длительная пауза, прежде чем он тихо произнёс:

— Я пытался говорить с государем на эту тему. Но он ссылается на неподготовленность народа к столь радикальным реформам.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю этот ответ, но в глазах цесаревича читалось — тема эта для него больная и глубокая, и разговор на сегодня действительно лучше свернуть.