Картина падающих всадников, дикое ржание, растущий на глазах вал из убитых и раненых — всё это вдруг вселило в него незнакомый доселе азарт. Он стрелял вместе со всеми, швырнул обе гранаты, но атакующие, неся потери, продолжали лезть вперёд с какой-то нечеловеческой яростью.

В какой-то момент Байсар краем глаза не обнаружил Степана. Рванул головой — а тот сидит на земле, бледный до синевы, обеими руками сжимает правое бедро, и между пальцев — кровь.

И в ту же секунду черкесы сошлись вплотную — началась рукопашная.

Байсар не думал. Выстрелил из пистолета в рослого горца, уже занёсшего шашку над Степаном, выхватил свою и с криком кинулся навстречу следующему.

Шеренга сотни в целом устояла — плотный огонь не дал врагу врубиться как следует. Но если бы сотник Сомов не поддержал Байсара, бросившегося вперёд в одиночку, срубили бы пластуна враз.

— Ты куда полез, боец? — спросил сотник. Голос жёсткий, как наждак. — Рукопашная для пластуна — дело крайнее. Да ещё с твоим-то умением. Сгинул бы за понюшку табаку.

Что такое «понюшка», Байсар не понял, но глупость своего порыва осознал сразу. Опустил голову, перевёл дух.

Сотник отошёл, раздавая указания. Байсар присел рядом со Степаном, помог перевязать рану — дрожащими руками, но споро.

— Спасибо, Байсар, — тихо сказал Степан. — Выручил.

Байсар только кивнул, помог другу подняться и довёл до фургона, где уже работал доктор.

Андрей обвёл взглядом поле. То, что ещё недавно было яростными воинами, теперь напоминало страшную свалку, где вперемешку лежали люди и лошади. Тишину разрывали стоны и хрипы. Без команды, повинуясь жестокой необходимости, командиры сотен повели людей на зачистку. Пластуны, бесшумные и хмурые, делали своё дело.

Байсар шёл, перешагивая через тела, пока его взгляд не упёрся в молодого черкеса. Тот был совсем мальчишкой, ровесник его младшего брата. Парень лежал ничком, поджав колени к животу, и мелко дрожал. Сквозь пальцы сочилась кровь, а он тихо стонал и плакал, как ребёнок, и звал: «Мама… мама…» Байсар стоял над ним, сжимая нож, и не мог пошевелиться. Рука не слушалась.

— Чего встал как вкопанный? — устало, без злости спросил десятник, останавливаясь рядом. — Да он же дитё совсем… — выдохнул Байсар. — Маму зовёт. Не могу я.

Десятник посмотрел на застывшего в муке Байсара, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он молча опустился на колено, прикрыл мальчишке глаза ладонью и сделал то, что должен был сделать воин. Коротко, чисто. — Спи спокойно, малец, — одними губами произнёс он. Поднялся и коротко бросил Байсару, возвращая его в реальность: — Всё. Пошли. Время не ждёт.