— Я всегда восхищался мужеством и стойкостью прусских гренадер, — заметил я, возвращая разговор в нужное русло. — Именно потому и попросил передать их в моё подчинение.

— Да-да! — оживился фон Бисмарк. — Генерал Роттен не раз подчёркивал этот факт. Поверьте, он очень хотел отправиться в поездку со мной, но дела задержали. А как он рассказывает о вашей знаменитой атаке, решившей исход сражения! — Посол сделал многозначительную паузу. — И что удивительно, господа, генерал до сих пор не может взять в толк: как вам, ваше сиятельство, удалось поднять в атаку обозников и нестроевых османов? Мало того — заставить их драться так, как они никогда не дрались. А мы-то с вами знаем, чего стоят османские воины, да ещё нестроевые…

Бисмарк, подавшись вперёд, с интересом уставился на меня, ожидая ответа.

— Генерал Роттен несколько искажает факты, — усмехнулся я, отставляя бокал. — Обозников и нестроевых там была малая часть. Остальные — солдаты из разбитых подразделений, которых я просто собрал в кулак в нужный момент.

— Всё равно, ваше сиятельство. — Бисмарк упрямо качнул головой, и в этом движении вдруг показалась та самая знаменитая бисмарковская твёрдость, которая потом потрясёт Европу. — Генерал Роттен — боевой генерал, его оценки никогда не были льстивыми. Он вообще не из тех, кто раздаёт комплименты. И я отчётливо слышал в его словах о вас искреннее уважение. — Бисмарк помедлил. — Многие его не любят за прямоту и отсутствие такта, но именно таким людям я привык верить.

— Смею заверить, ваше сиятельство, Отто прав в оценке Роттена. — Фон Кляйн отложил вилку и промокнул губы салфеткой. — Мне доводилось с ним сталкиваться, и тем удивительнее было слышать от него столь лестный отзыв. До нас дошли слухи, что он буквально вынудил его величество наградить вас орденом. — Кляйн рассмеялся, и смех его прозвучал удивительно добродушно для человека с таким цепким взглядом. Я знал, кто на самом деле фон Кляйн.

— Господа, что мы всё обо мне да обо мне. — Я повернулся к Бисмарку, с интересом разглядывая этого ещё никому не известного дипломата, в котором, однако, уже угадывался будущий железный канцлер. — Отто, будьте добры, расскажите о себе. Признаться честно, вы почему-то меня заинтересовали. Есть в вас нечто такое… — Я задумчиво повёл рукой, — что заставляет присмотреться внимательнее. Харизма, быть может?

Бисмарк прямо сомлел от моих слов. Впрочем, сомлел — не то слово: он заметно смутился, но в этом смущении не было и тени слабости, скорее удивление человека, который не привык, чтобы в нём видели нечто большее, чем он сам в себе различает.