— Знаю. — Фон Швелер кивнул. — Его сменил Горчаков. Фигура в дипломатическом корпусе известная, вполне предсказуемая. В целом он придерживается линии Нессельроде, стало быть, находится под сильным влиянием австрийцев и французов.

Посол на мгновение задумался, потом резко повернулся к собеседнику, и в полумраке кареты блеснули его глаза:

— А что, Михаэль… Не попробовать ли нам склонить князя на нашу сторону? Отто ему явно симпатизирует. Пусть сблизится, намекнёт, что Пруссия — более верный союзник, чем Австрия или Франция. При дворе и без того полно сторонников Парижа, Лондона и Вены. А наших — почти нет. Такой человек, как он, мог бы стать для нас бесценным приобретением.

Кляйн перевёл задумчивый взгляд на Отто, словно оценивая его. Бисмарк всю дорогу хранил молчание, погружённый в свои мысли. Он пока с трудом ориентировался в хитросплетениях петербургского двора, но фигура князя — человека, который был почти ровесником, но стоял неизмеримо выше, — засела в нём занозой. Не обидой, нет. Чем-то иным, чему он ещё не нашёл названия. То ли завистью, то ли внезапно проснувшимся честолюбием. В карете было темно, только редкие фонари бросали внутрь жёлтые полосы, выхватывая из мрака то чью-то руку, то край плаща. И в этой тишине особенно отчётливо слышался цокот копыт по булыжной мостовой.

— Кто я такой, чтобы князь позволил мне приблизиться к нему? — горько усмехнулся Бисмарк, и в голосе его прозвучала такая неподдельная горечь, что Кляйн даже приподнял бровь. — Так, мелкий чиновник посольства. Ничтожество.

— Ну, не скажите, Отто. — В тоне Кляйна проскользнула едва уловимая ирония, та самая, столичная, которой он владел в совершенстве. — Князь, кажется, пророчил вам великое будущее. Чуть ли не харизму в вас разглядел.

Даже в полумраке кареты было заметно, как вспыхнуло лицо Бисмарка. Он резко повернулся к Кляйну, и тот, кажется, пожалел о своей шутке — слишком явной была реакция.

— Вы зря иронизируете, Михаэль, — вмешался фон Швелер, и голос его прозвучал неожиданно жёстко. — Никто не знает, какое будущее нас ждёт. Может статься, что все мы — и вы, и я — окажемся в подчинении у Отто. И тогда вы пожалеете, что позволили себе сегодня эту вольность.

Кляйн поперхнулся воздухом, но возражать не посмел. Посол редко повышал голос, но когда повышал — спорить с ним было себе дороже.

— Довольно, господа. — Фон Швелер откинулся на спинку сиденья, и тон его смягчился, утратив прежнюю жёсткость. — Интересы Пруссии превыше всего. Отто… — он повернулся к Бисмарку, и в голосе посла неожиданно проступила отеческая забота, словно перед ним сидел не мелкий чиновник, а родной племянник, — если вам удастся сблизиться с князем и хоть что-то до него донести — я лично буду ходатайствовать о награждении вас орденом Короны четвёртой степени.