Он опустил руку в кошель на поясе и выложил на стол три серебряные монеты. Они мягко звякнули о полированное дерево, тускло блеснув в свете лампы.

— Возьми. Это тебе за труды.

Карим посмотрел на серебро, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благоговение. Он не сразу взял монеты, сначала прижал руку к сердцу и склонился в глубоком поклоне:

— Благодарю вас, господин. Да умножит Аллах ваше богатство.

Он аккуратно собрал монеты и спрятал их за пазуху, но с места не поднялся. Сидел, перебирая пальцами край одежды, и на лице его явственно читалась борьба — сказать или не сказать?

Анвар заметил эту перемену.

— Что-то ещё, Карим? Говори.

Карим поднял глаза, и в них Анвар увидел тень того самого испуга, который так хорошо научился распознавать у людей на восточных базарах.

— Господин… — голос его дрогнул. — Есть неприятная новость. Сегодня в лавку, которую мы купили у вдовы, приходил человек. Аскар.

Он произнёс это имя с такой осторожностью, словно боялся обжечься.

— Аскар? — переспросил Анвар спокойно. — И кто он?

Карим понизил голос до шёпота, хотя в комнате никого, кроме них, не было:

— Это голос Барака. Ночного хозяина большого рынка.

— Голос? — Анвар поднял бровь. — Поясни.

— Барак, господин… — Карим облизнул пересохшие губы. — Он невидимый хозяин. Тот, кому платят все, кто торгует на большом базаре. Не только мелкие лавочники — даже богатые купцы, даже те, у кого караваны, даже… — он запнулся, — даже те, у кого связи с властями. Все платят Бараку. А если кто отказывается…

Он не договорил, но взгляд его сказал всё.

— Долго не живут, — закончил за него Анвар. — Или сильно страдают и разоряются.

Карим часто закивал:

— Да, господин. Именно так. Все бандиты в городе, все воры — они под его рукой. Если Бараку кто неугоден, тому ни один грузчик не возьмётся товар разгружать, ни один сторож не будет лавку охранять. А ночью могут и поджечь, и порезать. Полиция смотрит сквозь пальцы — им тоже Барак платит.

Он замолчал, переводя дух, и с тревогой посмотрел на Анвара.

— Аскар сказал что-то? — голос Анвара оставался ровным, лишь пальцы чуть заметно поглаживали край тетради.

— Сказал, что Барак знает о нас. Что новый человек открыл лавку на его земле и ещё не засвидетельствовал почтение. — Карим сглотнул. — Он дал три дня, господин. Три дня, чтобы вы пришли к Бараку сами. Иначе… — он не договорил.

В комнате повисла тишина. Где-то далеко снова закричали чайки, и этот крик показался Кариму зловещим предзнаменованием.

Анвар молчал долго, очень долго. Потом на губах его появилась та самая усмешка, которую Карим уже научился бояться и уважать одновременно.