Со спиной было проще и противнее. Пришлось промывать кипячёной водой, вычищать налипшую дрянь и мазать тем, что было. А был йод, продукт, просроченный лет на десять, но всё ещё способный доставить пациенту не передаваемые ощущения. Молодой стискивал зубы так, что желваки ходили, из глаз лились слезы, но он, надо отдать ему должное, ни разу не взвыл.

Когда с первыми самыми срочными делами закончили, я налил им горячего чаю, выдал по миске ухи и сел напротив, разглядывая своих гостей.

Оба уже немного отошли. Не ожили, конечно, но в глазах появилась осмысленность. Старший первым протянул руку.

— Виктор Ильич, — сказал он. — А если по-простому — Виктор. Спасибо, мужик. Серьёзно.

Я руку пожал.

— Серёга.

Молодой тоже кивнул:

— Лёха. Алексей, то есть.

Я хмыкнул.

— Ну что, Виктор Ильич и Алексей, то есть… рассказывайте, кто такие и какого чёрта вас по ночам в камыши занесло.

Они снова переглянулись. На этот раз без паники — скорее прикидывали, чего и как им говорить.

— Военные мы, — сказал наконец старший. — Я военком в районе. Подполковник. Леха мой подчинённый. Начальник АХЧ он… ну то есть административно-хозяйственной части. Прапорщик. В отпуске оба. Решили на рыбалку вырваться на десять дней. Один знакомый егерь место подсказал. Мол, глушь, рыба есть, народу мало.

— Егерь, значит, подсказал, — протянул я. — Какой добрый человек. Ты же вроде про заповедник говорил, Ильич, или соврал? Выходит, егеря избранным разрешают тут рыбачить? И что за заповедник вообще кстати?

Старший криво поморщился.

— Мы не лезем же в сами озёра. По протокам, по краю. Там, сказали, если с умом — можно.

— Ага, — сказал я. — С умом вы, я смотрю, и пошли. И бухие, наверное, были?

Он вдруг усмехнулся, устало и зло на самого себя.

— Не поспоришь, накатили мы вчера знатно.

Дальше разговор пошёл уже спокойнее. Выяснилось, что я, оказывается, со своим гениальным лагерем влез не просто в какие-то безымянные разливы, а в самую дельту реки, которая уходит в сеть озёр — Югорский заповедник. Место тут, как они мне объяснили, редкое. Птица гнездится такая, что её даже по телевизору не показывают, чтобы не сглазили. Фламинго, пеликаны, ещё какая-то экзотическая пернатая братия. В воде живёт редкий рачок, из-за которого, собственно, всё это добро и охраняют. Он, мол, в природе почти нигде больше не встречается.

Я слушал, пил чай и моргал.

— Подожди, — сказал наконец. — Какие ещё фламинго?

— Обыкновенные, розовые, — пожал плечами Лёха. — Тут на озёрах их полно.

Я посмотрел на него так, будто он мне сейчас сообщил, что у меня за палаткой пасётся жираф.