Армейскую форму я тоже развернул. Гимнастёрка, штаны, нательное бельё. Всё, конечно, не новое, но крепкое. Для лагеря — самое то. Своё барахло я уже поистаскал, особенно рубаху. А тут хоть смена будет.

Разложил всё, посмотрел и начал считать уже по-настоящему, не для удовольствия.

Если жить как жил, то есть рыбу, раков, что-то добывать самому, а привезённое использовать с умом, то продукты можно растянуть месяца на два спокойно. Только в этом расчёте была одна проблема. Он был слишком мирный, оптимистичный. Будто я тут действительно просто в отпуске на дикой базе отдыха, и единственная моя забота — хватит ли мне гречки до августа.

Я сложил всё обратно, уже аккуратнее. Сахар — в тряпку и повыше, от сырости. Крупу — в сухой угол. Картошку и морковку пересыпал рогозом, чтобы не прела. Лук подвесил. Аптечку положил отдельно, чтобы можно было найди даже в темноте, на ощупь. Банки тушёнки и пузырь закопал в тенёчке неглубоко, просто чтобы на жаре не грелись. Примус с керосином тоже убрал с глаз подальше.

Когда закончил, я вытер руки о штаны и ещё раз прикинул всё в голове. Нормально меня подогрели, ништяк. Я снова достал Лёхину пачку сигарет, встряхнул. Полпачки осталось. Щедрый человек, специально, что ли, забыл? Или по рассеянности. С него станется и так, и так. Закурил, сел на корточки у самой воды и стал смотреть, как по протоке тянет тёмную вечернюю рябь.

— Значит так, — сказал я сам себе. — Теперь точно пару месяцев тут сижу, ни о чём не думаю. Если Ильич вернётся раньше — хорошо. Не вернётся… значит, будем думать дальше.

Сказал — и сразу понял, что вру сам себе. Не думать дальше я уже не смогу. С того самого момента, как рассказал ему про себя, внутри словно заслонку подняли. Раньше всё было просто: сиди, лови рыбу, не высовывайся, живи, пока живётся. А теперь появился шанс что-то узнать. Маленький, мутный, опасный — но шанс. И именно он теперь не давал покоя. Солнце уже садилось, краснея в дымке над камышами. Пахло тиной, костром и рыбой. Где-то плеснул крупный сазан. Над водой пошли комары, и я машинально хлопнул одного на шее. Лагерь снова стал моим. Полностью. Без Лёхиного смеха, без Ильичевых коротких спокойных фраз, без возни у лодки. Только вещи, которые они оставили, напоминали, что всё это мне не привиделось.

Я лёг спать позже обычного. Сначала долго ворочался, слушал, как шуршит навес, как потрескивают остывающие угли. Потом всё-таки уснул. И снилось мне почему-то не то, как я бегу, прячусь или от кого-то ухожу. А совсем другая ерунда — будто мы снова сидим втроём у костра, Лёха врёт про свои подвиги, Ильич качает головой, а я жарю картошку и ругаюсь, что они половину привезённых припасов уже сожрали. Жизнь продолжалась. Пока что — как прежде. Но теперь я уже слишком хорошо понимал: это ненадолго.