— Джозеф, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — Профачи слегка подобрался.

— Тебя я на свадьбе не видел. А ты был там?

— Нет, — покачал головой Профачи. — Я не был приглашен.

— Не был приглашен, — повторил Маранцано. — Я понимаю, почему не был приглашен я — Лучано считает меня врагом, пусть и говорил, что просто думал, что я болею. Но ты тоже не был приглашен. Значит, Лучано не считает тебя достаточно важным человеком, чтобы позвать на свадьбу, — он произнес это без какого-либо сочувствия, просто как факт. — Это говорит о многом, Джозеф. О том, как он оценивает тебя лично, и о том, как он оценивает твою Семью.

Профачи молчал. Рейна заметил, как в его лице что-то мелькнуло, злость, пожалуй. Потому что Маранцано сказал ему неприятную правду в неприятной форме.

— Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья — ничто? — продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. — Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.

Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.

— Я понимаю это, дон, — тихо сказал Профачи.

— Вот и хорошо, — кивнул Маранцано. — Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность — это не опция. Это единственное, что у тебя есть.

Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.

— Одиннадцатого мая, — проговорил Маранцано. — Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.

Он помолчал немного и продолжил:

— Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.

Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.

Раньше — Рейна был готов поклясться — такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.