Ну а в-третьих, это было просто приятно. Показать этому выскочке его место и забрать свое.
Если Лучано промолчит — это будет означать одно из двух. Либо он готовится к чему-то, либо понял, что сопротивляться бесполезно, и принял новый порядок. В первом случае он умрет. Во втором тоже умрет, но чуть позже.
Галлы сопротивлялись годами, а в итоге пришли с опущенными головами. Не потому что их сломили силой, а потому что даже они поняли, что сопротивление стоит дороже, чем подчинение.
Вот и Лучано был для Маранцано галлом, несмотря на то, что он сицилиец. И для него все кончится так же. А потом останется забрать весь Нью-Йорк себе.
Маранцано отложил бокал и раскрыл книгу, взял карандаш, чтобы отметить особо важные места, запомнить их лучше. Он не чувствовал усталости, он чувствовал удовлетворение. Ведь вещи наконец-то стали вставать на свои места.
Глава 14
В прихожей зазвонил телефон. Я открыл глаза, посмотрел на будильник, который стоял на тумбе у кровати, и увидел, что время всего половина пятого утра. Звонки в такое время никогда не предвещают ничего хорошего, это и так понятно.
А ведь неделя прошла тихо. Я ждал от Маранцано чего угодно — нового звонка, новых требований, еще какого-нибудь жеста. Но ничего не было, он взял деньги и молчал. И мне оставалось только гадать, доволен ли он результатом, или просто готовит что-то еще.
Эту неделю я занимался делами. Встречался с Лански, обсуждал, куда мы вложим деньги, которые освободились после того, как не удалось купить фабрики. Мы с Гэй съездили в «Коттон-клуб», она отдыхала среди бомонда, а я встретился с Мэдденом, и мы обсудили следующий турнир. Я намекнул ему на то, что может начаться война, и что мне могут понадобиться крутые ирландские парни. Он заверил меня в том, что поможет.
Такой же разговор у меня был с Бампи, которого в тот день тоже впустили в клуб. И с ним мы тоже договорились.
В остальном же я занимался обыкновенной работой: сидел в социальном клубе, принимал людей, слушал отчеты. Собрал дань.
Гэй записала пробные песни для второй пластинки, так что дома ее практически не было. Она приходила домой возбужденная, рассказывала про студию, про музыкантов, про то, как одного из контрабасистов выгнали из-за того, что он играл не в том темпе. Я слушал, думал о своем, но старался не показывать этого, чтобы не обидеть ее.
Я поднялся и, не включая свет, вышел в прихожую и снял трубку.
— Слушаю, — сказал я.
— Чарли, — это был Скьяво. Голос звучал напряженно, но ровно — Тони не привык паниковать. Он, как ни крути, был настоящим бандитом, даже не чета мне. — Прости, что в такое время.